— Посиди со мной, - Шароев откатывается в кресле от стола, хлопает по колену. Похоже, думает, что я должна как девочка-припевочка с удовольствием присесть. С сомнением смотрю на колено, потом в глаза.
— Спасибо, я лучше постою.
— В ногах правды нет.
— Задница до сих пор болит, - парирую, злорадно замечая, как шеф поджимает губы. Про больную пятую точку преувеличиваю. Дискомфорта явного нет, просто немного между ног все еще потягивает.
— Только задница болит? – темный взгляд замирает на моих губах. Я непроизвольно их облизываю, а босс меняет положение тела в кресле. Ему явно неудобно.
Зачем он спрашивает? Наверное, ждет, что я сейчас буду жаловаться, может даже умолять повторить. Ха-ха-ха. В страшном сне даже не попрошу о таком. Кожа до сих пор зудит от его жадных поцелуев, отметины от засосов нескоро сойдут, как и царапины. Дикарь озабоченный.
Марат допивает кофе, встает и медленно направляется ко мне. Я замираю. Всем телом напрягаюсь, как только шеф оказывается за моей спиной. Когда его ладони ложатся мне на плечи, начинает их массировать, зажмуриваю глаза. Что за черт? Что он делает? Чувствую, как волосы накручивают на руку, слегка заставляют откинуть голову назад. Целует. Целует меня целомудренным поцелуем в макушку. Невероятно.
— Инна, - его шепот обволакивает меня, заставляет какие-то неведомые струны во мне звенеть. – Я знаю, тебе обидно, досадно, возможно, ты меня даже ненавидишь. Я понимаю. Но я не умею просить прощения, извиняться, учиться этому не планирую. Но… Мне хочется сделать тебе приятное. Только не отказывайся и не упрямься. Прими мой подарок.
Я сглатываю. Я начинаю отсчитывать последние секунды своей жизни. Самые яркие события за последние годы проносят перед глазами. Мысленно молюсь даровать мне еще чуть-чуть больше жизни. Марат направляется к сейфу. Теперь я знаю, как выглядит смерть. Брутальная, эгоцентричная, местами очаровательная. В руках моей смерти появляется коробочка. Минутная пауза. Глаза смерти удивленно распахнуты.
Шароев оборачивается ко мне. Внимательно смотрит. Черная бровь вопросительно выгибается. Ему нет нужды вслух спрашивать. Я молчу. Молчу, будто мне отрубили язык. Не в состоянии вымолвить и слова в свое оправдание. Хотя почему должна чувствовать себя виноватой за то, что забрала свой документ? Не понимаю.
Пока мысли подобно гусеницам ползают в моей черепушке, Марат метеором вылетает из кабинета в приемную. Возвращается быстрее, чем я успеваю сделать вдох. В его руках моя сумка. Все содержимое вываливает на стол.
— Где? – рычит шеф, сверкая сердитым взглядом. Я молчу и не шевелюсь. Едва жива.
Марат подлетает ко мне и шарит руками по моему телу. Бесцеремонно, нагло. Конечно, находит паспорт. Часто дышит, сверлит яростным взглядом. Челюсть настолько напряжена, что мельком беспокоюсь о его зубах. Раскрошит, потом долго будет восстанавливать. На виске пульсирует жилка. Взгляд маньяка, жаждущего убить. Он толкает меня к стене. Больно об нее ударяюсь. Зажмуриваю глаза, как только замечаю, как Шароев вскидывает руку. Бить будет? Урод конченный! Но чего удивляться, подонок он и в Африке подонок.
Удар приходится рядом с моим ухом. Мне страшно открыть глаза. Не хочется попасть под раздачу, пусть за меня отдувается невинная стена. Еще удар. Вздрагиваю и вся сжимаюсь, ожидая затрещину.
— Дура безмозглая! Думаешь от меня можно сбежать? Хер то там! – шипит разъяренно Марат, обжигая меня своим горячим дыханием. Я все еще с закрытыми глазами. Мне безумно страшно, коленки подгибаются.
— Ты еще видимо не усекла, что отныне ты моя! И я тебя никуда не отпущу! Ясно? – рыкает Маратик, отдирает меня от стены.
Я открываю глаза. С ужасом смотрю на перекошенное от злости лицо шефа. Он явно не контролирует себя, ибо как объяснить то, что сейчас хватает за лацканы пиджака и сдирает его с меня. Страх становится огромным, заставляет меня сопротивляться.
Не хочу! Не хочу!
Пытаюсь это выкрикнуть, но из пересохшего горла вырываются жалкие хрипы. Я словно борюсь за свою жизнь, упираюсь ладонями в мускулистую грудь, пытаюсь оттолкнуть. Куда там! Проще гору сдвинуть с места, чем Шароева.
Впиваюсь ногтями в его предплечья, как только Тахирович начинает задирать юбку к талии. Шиплю, тянусь теперь к его лицу. Он понимает мои намеренья, перехватывает руки, разворачивает меня спиной к себе. Выгибаюсь, дергаюсь, но все безрезультатно. Властные руки оказываются на моей груди, одним рывком рвет блузку. Маленькие беленькие пуговицы разлетаются в разные стороны. Я охаю от шока, от страха, от удивления. Меня тут же обхватывают за шею, толкают в сторону переговорного стола. Стулья ногой отодвигают, они падают. Я оказываюсь расплющенной на столешнице. Мне холодно. Мне больно. Мне страшно. Край впивается в живот.
Сукин сын! Ублюдок! Будь ты проклят! Чтобы член отсох!
Меня удерживают рукой за спиной. Я придавлена злостью, гневом, безумием Тахировича. Дрыгаться как муха в паутине бесполезно, паук все равно сожрет. По инерции сопротивляюсь, а меня раздевают до конца. Меня чем-то смазывают. Слюням что ли? Фу, как мерзко! Дергаюсь, сильнее прижимают. Убить мало! Я теперь прекрасно понимаю, как совершаются преступления, когда женщин насилуют. Сжимаю бедра, почувствовав член шефа. Хрен тебе с редькой! Не сдамся, как гордый Варяг. Я сейчас не под кайфом и не под алкоголем. В здравом уме добровольно не дам. Внезапно ойкаю. Ягодица горит. Меня, кажется, только что шлепнули по заднице.
— Дура, расслабься! Не делай себе хуже!
Я ошарена шлепком, поэтому тело на мгновение расслабляется. Марату этого вполне хватает, чтобы ворваться в меня. Шиплю, пытаясь вывернуться, но безрезультатно. Клацаю зубами на каждое движение Шароева. Ненавижу. Заявление на него напишу. Пусть посадят за решетку. Такие уроды должны гнить в тюрьме, а не разгуливать на свободе. А ведь были моменты, Тахирович местами начинал нравиться, но не в этот раз. И в последующий тоже. Я пытаюсь ни о чем не думать, превратиться в бездушную куклу.
Меня неожиданно разворачивают. Каким-то непонятным образом мы с Маратом не разъединяемся, но я оказываюсь на полу в довольно романтичной открытой позе раком. Движения замедляются. Марат распускает свои руки. Он гладит меня, ласкает, высекает искры, как первобытный предок высекает искру из камня, чтобы разжечь костер. Не знаю, происходит, тело начинает откликаться, реагировать. Я злюсь на свое предательство. Не хочу кайфовать под Шароевым.
— Не надо! – хриплю. – Еби уже!
Марат щипает за грудь. Волна боли и удовольствия прокатывается по всему телу волной. Шипит:
— Не матерись!
Приверженец великого и могучего русского языка, чтобы его! И вот этот адепт начинает двигаться во мне и при этом не забывает нажимать на чувственные точки в моем теле. Кусаю губу, жмурюсь, пытаюсь приглушить все ощущения. Первый кончает Марат. Он совершает несколько мощных выпадов, вжимается в меня своей мощью и застывает. Я молча радуюсь своей крепости, но не тут то было. Несколько движений властных пальцев, и мое тело начинает содрогаться в конвульсиях. В этот момент ненавижу себя и Шароева. Наслаждение как вспышка. Вспыхнула и погасла. Во мне больше боли, унижения и отчаяния.
С меня слезают. Тяжесть внутри остается. Лежу неподвижно. Неожиданно переворачивают, Марат нависает, заглядывает в глаза мрачным взглядом. Молчит. Извинений я так понимаю действительно ждать нет смысла. Фокусирую взгляд на кончике его носа. Наклоняется, целует. Втягивает мои губы в рот, кусает их, жует, языком облизывает. Никакой романтики. Первый задыхается от нашего а-ля поцелуя, вновь заглядывает в мои глаза, шепчет:
— Не думай сбегать! Достану из-под земли!
Я закрываю глаза. Проще сдохнуть, чем вот так жить. Умереть мне не позволяют. Помогают встать с пола, под ручки отправляют в душ. Не реву. Не скулю. Не вопрошаю. Не жалуюсь. Я сильная. Справлюсь с этим. Однако, выходя из душа и вытираясь полотенцем, понимаю одну: я его убью.
Появляюсь в кабинете почти одетой. Блузка моя беспощадно испорчена. Ее утилизировали. Вместо нее Марат протягивает мне футболку. Белая футболка без этикетки. Похоже, что лично его. Надеваю, накидываю сверху пиджак. Волосы скручиваю и засовываю за ворот. Поворачиваюсь к двери. Каждый шаг причиняет мне дискомфорт.
