Её разум плавился от страха. Мысли путались, смешивались с образами растерзанного Миши, безголового Максима. Она уже не понимала, где реальность, где иллюзия.

— Пожалуйста… — всхлипнула она, задыхаясь. — Пожалуйста, хватит…

Но лес не слушал. Он продолжал играть с ней, растягивая её страдания, высасывая последние крохи воли.

Где-то вдали, сквозь шум крови в ушах, она услышала смех — звонкий, детский, но от этого ещё более жуткий. Он катился по лесу, отражаясь от стволов, множась, заполняя собой всё пространство.

Соня упала.

На этот раз она не смогла подняться. Силы покинули её. Она лежала на холодной земле, дрожа всем телом, а вокруг — только тьма, только смех, только тени, танцующие в темноте.

И где-то очень далеко — угасающий огонёк, который она так отчаянно искала.

Соня из последних сил поднялась. Ноги дрожали, каждое движение отдавалось острой болью в измученном теле, но она заставила себя сделать шаг — потом ещё один. Огонёк впереди мерцал, то исчезая, то вспыхивая вновь, будто дразня, маня к себе.

Она бежала — вернее, ковыляла, почти падая, но упрямо продвигаясь вперёд. В ушах стучала кровь, в горле пересохло так, что каждый вдох обжигал лёгкие. Мысли путались, сливаясь с шелестом листьев, шёпотом теней, призрачными образами Миши и Максима, всё ещё маячившими на краю зрения.

«Только бы добраться… только бы…» — мысль оборвалась, когда под ногами вдруг не оказалось земли.

Соня вскрикнула — короткий, испуганный звук, тут же поглощённый безмолвием леса. Она рванулась вперёд, пытаясь ухватиться за воздух, за призрачные ветви, но тщетно. Тело потеряло опору и рухнуло вниз.

Падение было одновременно бесконечным и мгновенным. Ветер свистел в ушах, тьма кружилась перед глазами, а потом — удар.

Жёсткий, сокрушительный, выжимающий воздух из лёгких. Соня покатилась по склону, ударяясь о камни, коряги, острые выступы. Каждый контакт отзывался вспышкой боли — сначала острой, пронзительной, потом всё более глухой, размытой.

Наконец, она остановилась. Лежала, распластанная, на холодной каменистой почве у подножия обрыва. Тело не слушалось. Она попыталась пошевелиться — и из груди вырвался хриплый стон. Рёбра, кажется, были сломаны — каждое дыхание отдавалось адской болью, будто внутри резали ножом.

Она приподняла руку — та была покрыта кровью, липкой, тёплой, стекающей по коже. Пальцы дрожали, не могли сжаться в кулак. Где-то внутри что-то хрустнуло, когда она попыталась перевернуться.

— Н-нет… — прошептала она, но голос утонул в хрипе.

Из горла вырывались булькающие звуки, смешанные с кровью. Она чувствовала, как тёплая жидкость стекает по подбородку, капает на землю. Глаза застилала пелена, но она всё ещё пыталась разглядеть хоть что-то — хоть проблеск света, хоть надежду.

Но вокруг была только тьма. И тишина. Лишь её собственное хриплое дыхание, прерывистое, всё более слабое.

Она попыталась поднять голову — и тут увидела.

Над ней склонилось лицо. Старое, измождённое, с глубокими морщинами, похожими на трещины в камне. Глаза — чёрные, бездонные, с вертикальными зрачками, как у змеи — внимательно вглядывались в неё. Губы старика растянулись в улыбке, обнажив жёлтые, острые зубы.

— Вот и всё… — прошептал он, и его голос звучал, будто шелест сухих листьев. — Ты пришла.

Соня хотела закричать, но из горла вырвался лишь кровавый всхлип. Она пыталась отползти, но тело больше не принадлежало ей. Руки безвольно упали на землю.

В глазах потемнело. Образы расплывались: лицо старика, тьма, огонёк, который она так отчаянно искала… Всё слилось в один сплошной мрак.

Последнее, что она почувствовала — холод. Не тот, что пробирал её в лесу, а другой — глубокий, вечный, проникающий в самую душу.

И последнее, что она услышала — смех старика, тихий, торжествующий, растворяющийся в безмолвии ночи.

День стоял ясный, солнечный — лучи пробивались сквозь листву, рассыпаясь по земле золотыми пятнами. Катя и Артём сидели у палаток, лениво перебрасываясь фразами. Рядом потрескивал едва живой костёр, от которого поднимался тонкий столбик дыма.

Катя потянулась за бутылкой воды, сделала глоток и невольно посмотрела в ту сторону, куда ушли Максим и Соня.

— Интересно, как они там? — произнесла она скорее для себя, чем для Артёма.

Артём, полировавший лезвие ножа, поднял глаза:

— Да нормально всё с ними. Поищут Мишу и вернутся.

— Как думаешь, куда он делся? — спросила Катя.

Артём пожал плечами.

— Не знаю… Может, психанул из-за ссоры с Соней, ну и Макс на него наехал… Психанул, да ушёл.

— И куда он мог пойти? Мы из леса выйти не можем никак… — задумчиво ответила Катя.

— Да чёрт его знает… Мог в деревню эту уйти или просто куда глаза глядят.

— Соня сильно переживает из-за него. Теперь будет до потери пульса по лесу бродить, — Катя вздохнула. — Жалко её…

— Она не одна, с ней Макс. Думаю, что долго ходить не будут, скоро вернутся, — сказал Артём.

Но в его голосе не было полной уверенности. Он тоже поглядывал в ту сторону, где между деревьями ещё можно было разглядеть тропу.

Катя обхватила колени руками, подтянув их к груди.

— Всё равно как-то неспокойно. Соня… Она ведь такая впечатлительная. А Макс… Он всегда рвётся вперёд, не думая.

Артём хмыкнул, но промолчал. В глубине души он разделял её тревогу — просто не хотел поддаваться панике раньше времени.

Лес шумел вокруг — птицы перекликались, ветер шелестел листвой, где-то вдалеке стучал дятел. Но за этой привычной симфонией природы Катя улавливала что-то ещё — едва заметное напряжение, будто лес затаил дыхание.

— Ты слышишь? — вдруг спросила она, вскинув голову.

Артём замер, прислушиваясь.

— Что?

— Не знаю… — Катя нахмурилась. — Какой-то странный звук. Как будто… стон?

Артём медленно поднялся, вглядываясь в чащу. Тишина. Только ветер и птицы.

— Я ничего не слышу, — нахмурился он. — Может, тебе показалось?

Катя молчала и прислушивалась. Потом покачала головой:

— Да, наверное, показалось…

Артём почесал затылок.

— Катюш, может, приготовим что-нибудь поесть? Я голодный… Очень.

Впервые за этот день Катя улыбнулась.

— Давай приготовим, я тоже ужасно хочу есть!

Артём осторожно ступал по усыпанной хвоей земле, прислушиваясь к каждому шороху. В руках он держал охапку сухих веток — самых лучших, что удалось найти: не отсыревших, не покрытых мхом, идеально подходящих для поддержания огня. Вечер уже вступил в свои права — небо окрасилось в глубокие фиолетовые тона, а воздух стал ощутимо прохладнее.

Вернувшись к костру, Артём аккуратно подбросил ветки в пламя. Огонь радостно встрепенулся, жадно облизнул свежую древесину, разбрасывая вверх золотые искры. Пламя взметнулось выше, озаряя поляну тёплым, живым светом, оттесняя надвигающуюся темноту.

— Всё в порядке? — послышался голос Кати.

Она сидела у рюкзака, аккуратно раскладывая припасы на чистой ткани. Её движения были размеренными, почти ритуальными — будто сама процедура подготовки еды помогала ей сохранять душевное равновесие.

— Да, огонь теперь продержится долго, — ответил Артём, присаживаясь рядом.

Катя достала консервную банку с тушёнкой, пачку макарон, буханку хлеба, завёрнутую в пакет. Затем извлекла небольшой мешочек с овощами — морковью, огурцами и помидорами, чудом сохранившими свежесть.

— Ещё есть овощи, — сказала она, осторожно выкладывая их рядом. — Можно сделать салат. Просто, но хоть какое-то разнообразие.

Артём кивнул, глядя на разложенные припасы. В этот момент простая еда казалась не просто способом утолить голод — она становилась символом стабильности, напоминанием, что даже в глуши можно создать маленький островок уюта.

— Я съем всё, — с лёгкой улыбкой произнёс он. — После такого дня любая пища — подарок.

Они принялись за приготовление ужина. Артём разжёг огонь посильнее, установил над ним котелок с водой. Катя тем временем открыла тушёнку, переложила мясо в отдельную миску. Макароны отправились в кипящую воду, а Катя, не теряя времени, стала нарезать овощи для салата.