Вдруг в голове неожиданно всплыло сообщение от Сони: «Забегай сегодня в моё кафе, я соскучилась». Это было как внезапное окно в другой мир — отрезвляющее и настораживающее одновременно. Миша несколько секунд смотрел на экран, пытаясь понять, что именно хочет сказать Соня, и в итоге решил, что это отличный повод отвлечься от навязчивых и тягостных мыслей о папоротнике и о своей собственной жизни.

Кафе «Совиный час» располагалось в небольшом старинном здании на окраине города, в тихом и несколько заброшенном районе. В его интерьере ощущались уютные полутона, с мягким светом ламп и запахом свежемолотого кофе, смешанным с приглушённым ароматом старых деревянных столов. Соня, как всегда, была за стойкой, сосредоточенно протирая бокалы, её взгляд был серьезным, будто она заранее готовилась к сложному разговору.

— Привет, — Миша постарался вложить в голос максимум теплоты и искренности, но получилось как-то натянуто, словно он боялся показать свою уязвимость.

— Привет, — Соня не подняла глаз от бокала.

Они вместе прошли к столику у окна, откуда было хорошо видно мерцающие огни улицы. Миша попросил у неё кофе, хотя на вкус он сейчас чувствовал лишь горечь, и пить совсем не хотелось. Тишина находилась рядом, но не была лёгкой — в воздухе витало напряжение.

— Знаешь, — начала Соня медленно и осторожно, словно выбирая слова. — Я тут подумала… Может, тебе стоит сделать перерыв? Отдохнуть от музыки, сменить обстановку? Подумать о себе, а не только о карьере.

— То есть бросить всё к чертям? — Миша почувствовал, как внутри закипает раздражение, и голос его неожиданно повысился. — Ты хочешь, чтобы я просто сдался? Пока я жду у моря погоды, другие музыканты выпускают альбомы и собирают стадионы! Сколько ещё ждать, Соня?

Соня вздохнула, опустила взгляд и мягко ответила:

— Я просто хочу, чтобы ты не загонял себя. Твоё творчество должно приносить радость, а не выматывать до предела. Ты ведь знаешь, что выгорание — это реальность.

— Легко говорить! — Миша резко подался вперёд, эмоции переполняли. — Пока ты варишь кофе и считаешь чаевые, я пытаюсь пробиться в индустрии, где каждый день кто-то новый становится звездой! Где нет места тем, кто останавливается хоть на минуту!

В этот момент Соня резко встала, её глаза блестели от сдерживаемых эмоций:

— Вот именно! Ты даже не пытаешься услышать меня. Всё или ничего, да? Так не бывает, Миша.

Миша тоже встал, чувствуя, как внутри него растёт беспомощная злость и непонимание:

— Прости, я…

— Не надо, — Соня покачала головой, отвернувшись. — Просто уходи.

Выходя из кафе, Миша чувствовал, как внутри всё бурлит и кипит. Злость, обида, разочарование смешались в едином коктейле чувств, который он не хотел пока признавать даже для себя. На улице холодный вечерний воздух немного освежил его разгорячённое лицо, но внутреннее состояние осталось сырым.

Дома, в полном молчании и уединении, его встретила тишина — такая гнетущая и плотная, что казалось, она сама заполняет все пустоты в комнате. Миша бросил сумку у входа, не обращая внимания на звонкие эхо, и направился в свою комнату, где в углу на стойке стояла его гитара. Её гладкие, отполированные струны словно приветливо блестели в свете лампы, предлагая опору и поддержку.

Он поднял инструмент, осторожно взял за гриф и провёл пальцами по струнам. Поначалу звуки были резкими, почти агрессивными, отражая его нахлынувшие чувства протеста и отчаяния. Но постепенно музыка начала менять тон, становясь более мягкой и мелодичной, оживляя то, что не получалось выразить словами.

Усталость взяла своё. Миша сидел за старым деревянным столом, его глаза медленно закрывались, а пальцы всё ещё не отпускали гриф гитары, словно пытаясь удержаться за последнюю нить бодрствования. Голова постепенно склонялась вперёд, и вскоре он полностью задремал, не заметив, как сон окутал его сознание. Сначала сон был мягким, почти умиротворяющим — звуки музыки плавно струились в его мыслях, словно лёгкий ветерок. Но затем атмосфера медленно менялась: темнота сгущалась, музыка трансформировалась, становясь всё более тревожной и резкой, прорезанной противными искажениями, превращаясь в зловещую какофонию, которая начинала завладевать его разумом.

Внезапно он оказался на сцене огромного концертного зала. Яркие прожекторы слепили ему глаза, заставляя прищуриться, и казалось, что их свет может прожечь кожу. Вокруг — пустота: ни одного человека, ни звука, лишь молчаливые ряды кресел и тёмная бездна зала. Но вскоре это пустое пространство заполнилось толпой — люди вошли и заняли свои места, создавая рокочущий гул. Но этот гул не был радостным, напротив, он был наполнен недовольством и нетерпением, едва скрытой враждебностью. Миша почувствовал, как напряжение нарастает — ожидания и страх смешивались в душе, едва не ломая его изнутри.

Он поднял руки и начал играть. Пальцы скользили по струнам, но звук получался искажённым, приглушённым, будто музыка проходила через толстый слой ваты. Каждый аккорд, который он извлекал, казался чужим и неестественным. Публика начала шевелиться, их лица морщились от раздражения. Внезапно из зала полетели помидоры — ярко-красные и мягкие, они с глухими ударами попадали на сцену и струны, разбрызгивая соки повсюду. За помидорами последовали новые снаряды — кто-то достал ещё один помидор, затем — ещё, и каждый салют вызвал волны осуждения.

— Бездарь! — раздалось из глубины зала, голос был полон злобы и презрения.

— Убирайся отсюда! — кричали другие, наполняя пространство оскорблениями.

— Мы заплатили деньги, чтобы услышать музыку, а не мучения!

Миша чувствовал, как его самооценка рушится с каждой каплей краски, падающей на сцену. Его пальцы, когда-то такие уверенные, теперь дрожали и не могли извлечь нужные ноты. Струны издавали фальшивые звуки, и это только усиливало унижение. В зале начали появляться яйца — плоские, бледные снаряды, которые с глухим хлопком достигали его лица и набрасывались на одежду. Одно из яиц разбилось, и его желток растёкся по щеке.

— Проваливай! — раздался резкий крик из первого ряда. — Ты не стоишь этих денег даже если бы билет был бесплатным!

Толпа, будто возглавляемая этой волной ненависти, начала вставать с мест, их голоса сливались в агрессивные скандирования и выкрики. Миша отчаянно хотел убежать, но его ноги словно приросли к полу, переполняемые страхом и бессилием. Сердце билось так громко, что перекрывало все остальные звуки, а холодный пот смешивался с яичным желтком и краской от помидоров, оставляя липкие следы на его коже.

Вдруг свет погас, и полная темнота окутала зал. В этой бездне тьмы раздался зловещий, едва сдерживаемый хохот — невидимый, но отчётливо слышимый. Кто-то аплодировал его неудаче, будто наслаждаясь чужим падением и болью. Этот звук проникал глубоко в сердце, разрывая последние надежды.

Миша резко проснулся. Его тело было покрыто холодным потом, дыхание учащённым и тяжёлым. Гитара всё ещё лежала рядом, словно немой свидетель всего пережитого кошмара, теперь она казалась не другом и опорой, а источником тревог и страхов. Комната была погружена в темноту, лишь стук его сердца разбивал тишину, напоминая о том, как порой страхи внутри нас оказываются сильнее самой реальности.

Часы на стене неумолимо отсчитывали каждую секунду, их монотонный тик громко раздавался в тишине комнаты. Миша всё сидел на своём месте, погружённый в глубокие, тревожные мысли. За окном постепенно начало светать, принося с собой первые робкие лучи нового дня. Сон так и не наступал — мысли о вчерашнем разговоре с Соней не хотели покидать его ум, чередуясь с воспоминаниями о неудачном концерте и разочарованием от постоянных неудач и сомнений в своей карьере.

Временами казалось, что душа Миши утопает в тяжелом море переживаний, из которого нет спасения. Он долго пытался отвлечься, но беспокойство не отпускало. Чем больше он думал, тем сильнее становилось ощущение безысходности, и лишь с рассветом, когда первые солнечные лучи осторожно заглянули в окно, он наконец принял решение — пора взять себя в руки и попытаться изменить ситуацию. Миша с усилием поднялся с кресла, чувствуя, как ноют затёкшие мышцы после бессонной ночи, и направился в ванную комнату.