В углу виднелся сундук, окованный железными полосами, — хранилище семейных ценностей. На полу лежали домотканые половики, а в окнах светились чистые стёкла, что говорило о хозяйственности хозяйки.

Вся изба была наполнена особым ароматом — смесью запахов печного тепла, свежеиспечённого хлеба и сухих трав, развешанных под потолком.

— Проходите, касатики, садитесь за стол, сейчас я вас покормлю, — сказала старушка, проворно передвигаясь по избе.

Она взяла ухват и вытащила из печи большой горшок, поставила его в центр стола на деревянную подставку. Ребята, усевшись на лавки, изумлённо смотрели на это диво. Потом взяла половник и, ловко орудуя им, разлила по глиняным мискам ароматные щи. Достала откуда-то сверху с печи большой каравай хлеба. Он источал такой умопомрачительный запах, что друзья невольно сглотнули слюну. Нарезала его на большие ломти и разложила рядом с мисками, потом раздала каждому деревянные резные ложки.

— Кушайте, деточки, — сказала старушка.

Упрашивать никого не пришлось, все набросились на угощение, как будто не ели несколько дней.

Старушка тем временем поставила на стол деревянные кружки и разлила по ним морс.

— Клюквенный, полезный, — пояснила она. — Пейте, касатики, набирайтесь сил.

И вышла из избы.

Ребята съели всё до последней крошки, уже допивая изумительный по вкусу морс, почувствовали, как их неумолимо клонит в сон.

— Меня что-то вырубает, — сонным голосом пробормотал Макс.

Остальные, осоловело посмотрев на него, тоже закивали головами. Тут вернулась старушка и, глянув на них, всплеснула руками:

— Ой, умаялись, бедные! Ложитесь на лавки, покемарьте, а как Тихон придёт, я вас разбужу.

И снова не пришлось никого упрашивать, вытянувшись на лавках, ребята мгновенно погрузились в сон.

Макс проснулся неожиданно, в избе было темно, лишь возле печи тускло горела свеча. Он медленно поднялся, друзья крепко спали. «Похоже, что уже ночь» — подумал он, широко зевая. И решил было улечься снова спать, но вдруг услышал, как кто-то разговаривает за окном. Максим, стараясь не шуметь, подобрался ближе к окну, которое было слегка приоткрыто, один голос принадлежал приютившей их старушке Марфе, а вот второй — мужской, сильный, с едва заметной хрипотцой.

Макс прислушался.

— Ты пошто ихъ спать уложила? Ведаешь ведь, не можемъ мы договоръ нарушати!(Перевод со старорусского: Ты зачем их спать уложила? Знаешь же, не можем мы договор нарушать!)

— Да не нарушаемъ мы договоръ, Тихонъ. Поѣли они, поспали мало. Завтра съ утра на дорогу ихъ выведешь, не велика беда, — ответила Марфа.(Перевод со старорусского: Да не нарушаем мы договор, Тихон. Поели они, поспали немного. Завтра с утра на дорогу их выведешь, не велика беда)

— Можеть мы их у себе оставимъ? — спросила старушка.(Перевод со старорусского: Может мы из у себя оставим?)

— Не можемъ мы. Они уже помечены суть! — мрачно ответил ей Тихон.(Перевод со старорусского: Не можем мы. Они уже помечены.)

На этом разговор, вероятно, завершился, потому что послышались удаляющиеся шаги, скрипнула калитка и всё затихло. Макс быстро вернулся на лавку и притворился спящим. Старушка вошла в избу, повозилась ещё немного у печки, потом затушила свечу, пошуршала чем-то и всё затихло.

Макс лежал, недоумевая, что за разговор он сейчас услышал: «Некоторые слова вроде по-русски понятно, а некоторые тарабарщина какая-то. Чё это было-то вообще? Странная деревня… лапти... ложки деревянные, тарелки эти… из глины, слова какие-то странные? Пиздец, средневековье! Как они тут живут-то?» На этих мыслях Макс снова уснул.

Проснувшись рано утром, когда солнце едва-едва показалось из-за горизонта, они растерянно смотрели друг на друга. Старушки уже нигде не было видно.

— Как ни странно это прозвучит, но так хорошо я ещё никогда не высыпался, и столько энергии в себе ощущаю, готов горы свернуть, — удивлённо проговорил Миша.

— У меня то же самое, — сказала Соня.

Артём и Катя лишь кивнули, соглашаясь с ними, а Макс, задумчиво оглядывая избу, спросил:

— А где бабуля?

В этот момент, словно услышав его слова, дверь отворилась и вошла старушка.

— Ох, уже проснулись? Ну молодцы, идите умывайтесь, да завтракать будем. Умывальник-то у меня на улице, за дом завернёте и увидите. И туалет там же, недалеко, — пояснила она с лёгкой улыбкой.

Совершив все утренние процедуры, ребята, освежённые умыванием и утренней прохладой, вернулись в избу и снова расселись на лавки.

Стол уже был накрыт: посередине стояла глиняная тарелка, на которой возвышалась гора горячих ароматных оладьев, рядом стояли плошки с мёдом, сметаной, вареньем. Старушка поставила возле каждого кружку:

— Чай липовый, вку-у-у-сный! Ешьте, касатики, топать-то далече придётся.

Одуряющий запах свежеиспечённых оладьев буквально сводил с ума, все молча, как и вчера, накинулись на еду. Глотая пышные оладьи со сметаной, Максим спросил:

— Марфа Спиридоновна, а вы когда их настряпать-то успели?

— Так мы рано встаём, едва петухи пропоют. Я напекла, да в печь поставила, чтоб не остыло, — улыбаясь ответила она. — Кушайте, кушайте! А я схожу, коровку свою выведу, а то сейчас пастух мимо пойдёт, — она вышла.

Макс, шумно прихлёбывая ароматный чай, сказал:

— Странная деревня, конечно, но еда у них — язык проглотишь!

— Да, я такой вкуснотищи никогда не ела, хоть и обычная еда вроде, — поддержала его Соня. Катя с Артёмом молчали, наслаждаясь едой.

— Согласен! — вставил своё слово Миша, облизывая перепачканные вареньем пальцы. — Ну что, надеюсь, этот их… Тихон выведет нас уже на трассу, там, может, и связь появится, да кого-нибудь вызвоним, чтобы нас забрали. Надоела уже что-то эта походная жизнь.

Макс иронично ответил:

— Ага, сам предложил, рвался сюда, как одержимый, теперь надоело ему! Ты, Мишаня, как всегда, насоздаёшь проблем кучу, а разгребают это дерьмо другие!

— А чё ты разгребаешь-то? — насупился тот.

Максим махнул рукой и ничего больше не сказал. Вернулась старушка:

— Ну что, голубчики, наелись? А то вона вас Тихон уж дожидается.

— Да, бабуля, спасибо вам огромное за то, что приютили, такой вкусной едой накормили, — чуть не кланяясь ей в ноги, произнёс Миша.

— Да не за что, касатик, — вздохнула старушка, глядя на них с жалостью. — Удачи вам.

Ребята, надев рюкзаки, стали выходить из дома. Миша немного задержался, запутавшись в лямках своего рюкзака. Старушка вдруг подошла к нему ближе и протянула руку, на ладони у неё лежал вырезанный из бересты кругляш, весь покрытый странными символами.

— Ээээ… это чего? — попятился Миша.

— Возьми, касатик, это поможет… в лесу не заплутать, — тихо сказала старушка, и, помолчав, добавила: — Понравились вы мне, но всем помочь не могу. Но раз ты тута замешкался, знать, судьба тебе помочь.

— Спасибо, — ответил тот, принимая необычный подарок. Он хотел было положить его в рюкзак, но старушка замахала руками:

— В карман положь, а то не поможет!

Он послушно переложил его в карман штанов.

— Ну, ступай ужо, а то Тихон совсем осерчает.

Миша вышел из избы и прищурился, солнце уже светило вовсю, ослепляя глаза. Проморгавшись, увидел ребят возле калитки, рядом с ними стоял старичок. Вышедшая за ним старушка воскликнула:

— Ой, ребятки, это вота староста наш, Тихон Пантелеевич, — указывая рукой на старичка.

Невысокий, щуплый старичок, словно временем иссушенный. Сутулые плечи укрывал поношенный кафтан, протёртый на локтях и слегка помятый. Седая бородка клином едва прикрывала впалую грудь, а редкие волосы, тронутые сединой, аккуратно расчёсаны на прямой пробор.

Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, хранило следы долгих лет. Глаза, несмотря на его старческий возраст, казались молодыми. Руки, тонкие и жилистые, с узловатыми пальцами, выдавали человека, привыкшего к тяжёлому труду. Несмотря на хрупкое телосложение, в его облике чувствовалась внутренняя сила и мудрость прожитых лет.