Первые попытки не дали ничего. Просто тёмный лес в отражении. Но потом… Ему показалось, что он увидел какое-то движение. Тень, мелькнувшую за спиной. Он обернулся — ничего. Снова посмотрел в зеркало — там что-то было.

Три раза он повторял это действие. Три раза видел что-то неясное, пугающее. А на четвёртый…

За его спиной раздалось хихиканье. Мерзкое, скребущее по нервам. Звук, от которого кровь стыла в жилах. Миша почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.

Он посмотрел в сторону лагеря. Там, где только что горел костёр, теперь была абсолютная тьма. Ни огонька, ни звука. Только это издевательское хихиканье, приближающееся с каждой секундой.

Страх парализовал тело, но разум вопил: «Беги!» И Миша побежал. Не разбирая дороги, не думая о том, куда бежит. Лишь бы подальше от этого звука, от этой тьмы, от того, что следовало за ним.

Ноги путались в корнях, ветки хлестали по лицу, но он не останавливался. Ужас придавал сил, гнал вперёд. А хихиканье всё слышалось где-то позади, словно насмехаясь над его попытками убежать.

Сколько времени прошло? Минута? Час? Время потеряло смысл. Миша бежал, пока силы не начали покидать его. Пока лёгкие не готовы были разорваться от недостатка воздуха.

Наконец, он упал. Обессиленный, дрожащий, он свернулся калачиком, пытаясь спрятаться от того, что гналось за ним. Но преследователя не было. Только тишина. Тяжёлая, давящая тишина леса.

Тихон сидел на лавочке, смотрел вдаль на шумящий лес и думал. Думал о том, сколько ещё таких молодых душ найдёт здесь свою погибель. Очень много лет назад, Тихон уже и вспомнить-то не мог, когда именно и сколько времени он живёт на этом свете, их дети нарушили правила, правила этого леса. И чтобы выкупить их души у лешего, старики этой деревни заключили с лешим договор.

Два столетия назад деревня жила по обычным лесным законам: дети росли, старики умирали, а люди брали у леса лишь то, что им было необходимо. Но однажды случилось непоправимое.

Юные деревенские парни и девушки, позабыв об предостережениях старших, устроили в чаще святотатственный пир — смеялись, пели непотребные песни, ломали ветви священных деревьев и даже занимались срамными делами. Леший, хранитель леса, не стерпел такого надругательства.

В одну ночь все молодые жители деревни исчезли. Утром на опушке остались лишь их следы, уходящие вглубь чащи, и зловещая тишина.

Старейшины, понимая, что обычными мольбами и подношениями дело не решить, решились на ритуал вызова Лешего. В полночь на перекрёстке трёх лесных троп они:

разложили дары — хлеб на закваске, мёд в берестяном туесе, три серебряные монеты; зажгли девять свечей из пчелиного воска; прочли древний заговор, известный лишь хранителям родовых преданий.

Леший явился не обликом, но зна́ком — внезапно погасли все свечи, а в воздухе разлился запах грозовой свежести. Его голос звучал словно шелест листвы:

«Кровь за кровь. Душа за душу. Хотите вернуть своих — предложите цену».

После долгих переговоров был заключён союз на крови и слове. Его суть была такова: души детей взамен на службу. Жители деревни получают: отсутствие смерти на весь срок службы; защиту от болезней и хищников; достаток в хозяйстве (урожай, дичь, грибы и ягоды).

Но взамен они обязуются: никогда не покидать деревню; следить за границами, не допуская чужаков. Запрет на продолжение рода. В договоре прямо сказано:

«Ни один ребёнок не родится в этих домах, пока лес хранит вас».

Это условие — гарантия, что число «вечных» останется неизменным.

Ежемесячные подношения. Каждый месяц в ночь новолуния: на межевой камень кладут прядь волос от каждого жителя; у древнего дуба оставляют чашу с родниковой водой и горсть зерна; в глуши леса сжигают лоскут ткани, сотканной из крапивы, собранной в его владениях. Соблюдение лесных законов. Жители не вправе: рубить деревья без разрешения (только сухие и упавшие); охотиться на зверей без обряда просьбы; шуметь в чаще или пугать лесных обитателей.

Договор был записан на бересте.

Старейшины смешали свою кровь с лесной землёй и водой из родника, затем выпили этот напиток. Каждый житель прикоснулся к Сердце-дереву (древнему дубу на окраине), оставив на его коре отпечаток ладони. Леший дал знак: в ту же ночь на всех домах появились узоры из мха, повторяющие рисунок древесных корней. Эти узоры — печать договора: если кто-то нарушит условия, мох почернеет.

Ежели договор кто из них нарушит, то служить им потом всем придется вечность.

Со временем договор стал их проклятием, а также и смыслом их существования.

Так деревня стала их тюрьмой, а также стражем границы между миром людей и миром леса. И пока жители чтут договор, их потомки живут спокойно.

Тихон сидел на лавке, погружённый в сумрачные раздумья. Взгляд его скользил по лесной кромке, где тени уже начинали сгущаться, будто прятали в себе давние тайны. И — словно осколок зеркала, упавший в тёмную воду, — в сознании отчётливо пылало воспоминание. Проклятая ночь, шёпот ветвей, тяжесть клятвы, срок, отмеренный им двести лет назад.

Из-за угла избы показался Касьян. Он шёл медленно, неохотно, как будто раздумывая, стоит ли идти. Остановился перед Тихоном, опёрся на посох, и в его потухшем взгляде читалась невысказанная боль.

— Не могу я так больше, Тихон, — голос Касьяна дрожал, прерывался. — Устал. Душа горит. Детей этих жалко… А мы… Мы будто каменные. Будто и не живём вовсе.

Тихон резко вскинул голову. В его голосе прозвучала непривычная резкость:

— Да вы что, ополоумели здесь все, что ли?! Нам осталось сто лет отработать — и мы свободны! Сто лет! Не вечность. Срок. Настоящий срок, который когда-нибудь кончится.

Касьян устало покачал головой:

— Сто лет… А сколько уже прошло? Двести? Триста? Время тут как смола — тянет, душит. Каждый день один и тот же.

— Потому что так надо! — Тихон поднялся, в глазах его вспыхнул упрямый огонь. — Ты забыл, зачем мы здесь? Все забыли?! Мы выменяли их души. Души наших детей, что по глупости своей разгневали лесного хозяина. Наш грех. Наша вина. И теперь мы — стражи. Пока держим слово, лес не заберёт души наших потомков.

— А Марфа? — тихо, почти шёпотом спросил Касьян. — Она нарушила правила? Мы и так теперь на волоске…

Тихон скрипнул зубами:

— Я уже встречался с лесным хозяином, он смилостивился… Но страху я натерпелся… Словами не передать.

— Скорее бы уже… Закончился срок… — Касьян шагнул ближе, взгляд его был полон горькой усталости. — Говоришь, что надо держаться. А сам? Какую думу думаешь здесь?

На мгновение в глазах Тихона мелькнул страх, но тут же сменился железной решимостью.

— Думал, в чём смысл. А смысл — он в том, чтобы дотянуть. Дожить. Выполнить условие. Ты помнишь, что сказал Леший? «Когда круг замкнётся, вы свободны». Круг — это срок. Мы знаем его. Мы видели знаки.

— Знаки… — Касьян горько усмехнулся. — Знаки, которые мы сами себе придумываем. А может, он нас просто держит? На поводке. Как собак.

— Может, — Тихон посмотрел прямо в глаза Касьяну, голос его звучал твёрдо. — Но даже если так — мы дали слово. И пока мы его держим, наши потомки спят спокойно. Лес не трогает их. А если сломаемся — кто защитит? Ты? Я? Марфа с её жалостью?

Касьян замолчал. Ветер прошелестел в листве.

— Я не могу больше смотреть, как погибают молодые, что иногда появляются здесь, — прошептал Касьян.

— Мы должны соблюдать договор, — тихо, но твёрдо сказал Тихон. — И если надо ещё сто лет стоять на этом месте, значит, будем стоять.

Он снова опустился на лавку, взгляд его вновь устремился к лесу. Касьян постоял ещё мгновение, затем медленно побрёл прочь, сгорбившись ещё сильнее.

Тихон остался один. В тишине, едва слышно, он прошептал то, что не сказал Касьяну:

— Если сдадимся — всё было зря. Нельзя поддаваться чувствам.

В избе Марфы за столом сидели Клава, Лада и Людмила. На столе дымился липовый чай, по избе разливался мягкий свет вечернего солнца. Но атмосфера была напряжённой.