Её движения были точными, выверенными. Нож легко скользил по моркови, превращая её в тонкие аккуратные полоски. Огурцы и помидоры она нарезала чуть крупнее, чтобы сохранить сочность. В качестве заправки использовала немного растительного масла из фляги и щепотку соли.

Пока макароны варились, Артём нарезал хлеб ломтиками, разложил их на плоском камне поближе к огню — пусть слегка подсушатся, станут ароматнее. Запах поджаренного хлеба мгновенно разнёсся по поляне, смешиваясь с ароматом тушёнки и свежих овощей.

Когда макароны достигли идеальной степени готовности, Катя слила воду, добавила в котелок тушёнку, тщательно перемешала. Блюдо приобрело насыщенный коричневатый оттенок, а его аромат стал ещё более манящим.

— Готово, — объявила она, снимая котелок с огня.

Они разложили еду по мискам: горку ароматных макарон с мясом, свежий салат, хрустящие ломтики хлеба. Артём снял котелок с огня, в котором кипела вода, достал кружки, наполнил их кипятком, добавил сушёных трав — получился душистый травяной чай.

— Тут и ребятам хватит, — сказала Катя, оглядывая накрытый «стол». — Они наверняка будут очень голодные, когда вернутся.

Артём молча кивнул. Мысль о том, что Макс и Соня вот-вот появятся, давала надежду. Он представил, как они усталые, но живые выйдут из леса, увидят огонь, запах еды… И как все вместе они сядут у костра, обсудят, что делать дальше.

Они приступили к трапезе. Первый же глоток чая, первый кусочек горячей еды принесли невероятное облегчение. Усталость отступала, а тепло разливалось по всему телу, согревая не только физически, но и душевно.

— Никогда не думала, что макароны с тушёнкой могут быть такими вкусными, — призналась Катя, доедая салат. — Наверное, это всё костёр и свежий воздух.

— И компания, — добавил Артём, улыбнувшись. — Даже в такой ситуации можно найти что-то хорошее.

День окончательно уступил место ночи. Тёмно-синее небо усыпали звёзды, а луна, едва заметная за ветвями, бросала на землю призрачные блики. Костёр продолжал гореть, отбрасывая танцующие тени на деревья.

После ужина Катя почувствовала, как её накрывает волна усталости. Глаза сами собой слипались, а тело просилось в горизонтальное положение. Она зевнула, прикрыв рот рукой.

— Ты выглядишь уставшей, — заметил Артём. — Иди в палатку, Катюша, поспи. Я покараулю.

— Но… — она хотела возразить, но новый зевок прервал её.

— Никаких «но», — мягко, но твёрдо сказал он. — Ты нужна завтра бодрая и свежая. А я пока посижу у огня, присмотрю за костром.

Катя хотела было настаивать, что может помочь, но тело уже не слушалось. Она медленно поднялась, потянулась за спальником.

Он дождался, пока Катя устроится в палатке, затем снова повернулся к костру. Пламя играло, то разгораясь ярче, то притихая, словно дышало в такт его мыслям. Артём подбросил ещё веток, отрегулировал огонь, чтобы тот горел ровно и долго.

Тишина ночи окутала поляну. Лишь треск дров, редкие крики ночных птиц и отдалённый шум ветра нарушали покой. Артём сидел, обхватив колени руками, и смотрел на огонь. В его голове крутились мысли — о Кате, о пропавших друзьях, о том, что ждёт их завтра.

«Нужно держать себя в руках, — повторял он про себя. — Катя держится, значит, и я должен».

Он достал из рюкзака карту, разложил её на коленях, вглядываясь в извилистые линии троп и ручьёв. При свете костра очертания местности казались загадочными, почти мистическими. Артём мысленно прокладывал маршруты, прикидывал, куда могли направиться Макс и Соня, где стоит искать их завтра.

Время тянулось медленно. Костёр горел, отбрасывая длинные тени, а Артём продолжал сидеть, охраняя покой спящей Кати и ожидая возвращения друзей. В этой ночной тишине, у огня, он чувствовал странную смесь тревоги и решимости — но знал: пока он здесь, пока огонь горит, у них есть шанс.

Ночь опустилась на лес плотной, почти осязаемой пеленой. Артём сидел у костра, обхватив колени руками, и смотрел на танцующие языки пламени. Огонь, будто живое существо, то затихал, то вновь вспыхивал, выбрасывая в темноту россыпь искр. Треск дров звучал размеренно, почти убаюкивающе, но Артём не мог позволить себе расслабиться.

Катя давно уснула в палатке — он слышал её ровное дыхание сквозь плотную ткань. Это успокаивало: по крайней мере, один человек в безопасности, отдыхает. Но мысли Артёма были далеко — там, где в этой непроглядной тьме могли находиться Максим, Соня и Миша.

Он вспоминал их лица:

Максим — всегда собранный, с этой его привычкой потирать подбородок, когда он о чём-то серьёзно размышляет. «Главное — не паниковать, — любил повторять он. — Паника убивает быстрее, чем любая опасность». Соня — лёгкая, улыбчивая, с вечно растрёпанными волосами. Она умела находить радость в мелочах: в запахе утренней росы, в пении птиц, в случайной бабочке, прилетевшей к лагерю. Миша — молчаливый, но весёлый. Умеющий подбодрить весёлой песней.

«Где они сейчас? — думал Артём. — Что с ними? Успели найти укрытие? Или всё ещё бредут сквозь эту тьму?»

Костёр вдруг резко вспыхнул, выбросив вверх сноп искр, и Артём вздрогнул. В этот момент ему показалось, что где-то вдали, за линией деревьев, раздаётся звук. Негромкий, едва уловимый, но совершенно не похожий на обычные ночные шорохи леса.

Он замер, прислушиваясь. Звук повторился — теперь уже отчётливее. Это было… пение.

Не песня в привычном понимании, а скорее протяжный, монотонный напев, словно кто-то выводил одну и ту же мелодию без слов. Голос — если это был голос — тонул в ночной тишине, но при этом проникал в самое сознание, обволакивал, манил.

Артём медленно поднялся. Сердце билось чаще, но не от страха — от странного, почти гипнотического влечения. Пение звучало всё яснее, будто невидимая нить тянулась от его ушей прямо к душе, заставляя шаг за шагом двигаться вперёд.

Он бросил последний взгляд на палатку, где спала Катя. Оставить её одну? Но что, если это — голос кого-то из пропавших? Что, если Максим, Соня или Миша пытаются подать знак?

«Надо проверить», — решил он, и этот внутренний голос звучал так убедительно, что сопротивляться было невозможно.

Тропинка, ведущая к озеру, начиналась сразу за костром. Днём она казалась простой и безопасной — узкая, протоптанная, с мягкими корнями, выступающими из земли. Но ночью всё изменилось. Деревья, стоявшие по обе стороны, превратились в молчаливых стражей с раскидистыми ветвями, похожими на когтистые лапы. Трава под ногами шелестела так, будто переговаривалась с кем-то невидимым.

Артём шёл медленно, почти на ощупь. Лунный свет пробивался сквозь листву редкими пятнами, создавая причудливую игру теней. Казалось, что за каждым деревом кто-то прячется, наблюдает, ждёт.

Пение становилось всё отчётливее. Теперь Артём мог различить ритм — медленный, завораживающий, словно биение огромного сердца. Он не понимал, мужской это голос или женский, человеческий ли вообще. Звук то поднимался, то опускался, вибрировал, проникая в каждую клеточку тела.

«Это может быть опасно», — мелькнула трезвая мысль.

Но другая, более сильная, тут же возразила: «А если это Соня? Или Максим? Или Миша? Они могли потеряться, могли нуждаться в помощи. Я не могу просто сидеть у костра».

Он сделал ещё несколько шагов. Тропинка плавно спускалась вниз, и вскоре между деревьями заблестела тёмная гладь озера. Вода была неподвижной, зеркальной, отражая редкие звёзды. На берегу, у самой кромки, виднелся силуэт.

Артём замер.

Фигура сидела неподвижно на старом мостике, словно высеченная из тени. Она не шевелилась, но пение шло именно от неё. Артём хотел окликнуть, спросить, кто это, но слова застряли в горле. Вместо этого он медленно приблизился, стараясь не шуметь.

Теперь он мог разглядеть детали:

длинные волосы закрывали её спину целиком, сливающиеся с ночной тьмой; руки, безвольно опущенные вдоль тела.

Когда Артём подошёл на расстояние нескольких шагов, фигура наконец повернулась.