Пыль медленно оседала на босоножки, на пакеты, на подол моего платья. Дом Геннадия стоял темный и тихий, с замком на калитке, и выглядел так, будто ждал, пока кто-нибудь примет неправильное решение.

— Милый человек, — заключила я. — Обаятельный, приятный в общении. Хочу познакомиться поближе.

— Мать рассказывала, что он тихий, — Артем поднял сумки и перехватил поудобнее. — Видимо, был тихим до того, как его обвинили в краже.

— Тебе не показалось, что он слишком сильно орал для человека, который ни в чем не виноват?

— Так орет мужик, который бесплатно поливал чужой огород и узнал, что за это его записали в воры. Я бы тоже орал на его месте.

— Ты бы не орал, Лебедев. Ты бы молча посмотрел, а человек бы сам все понял и сам бы принес ключи.

— Это другой навык, Ермолова. Не у всех армейская подготовка.

Мы стояли посреди пыльной дороги, нагруженные пакетами, и смотрели на темный дом за забором. Я уже знала, что сейчас скажу, и по тому, как Артем напрягся, он тоже знал.

— Он уехал с удочками и коробками, — начала я. — Это минимум на пару дней, с ночевой. Дом стоит пустой. Если ключи внутри, нужно просто зайти и найти.

— «Просто зайти», — Артем повернулся ко мне и посмотрел так, будто прикидывал, в какой момент его жизнь свернула не туда. — В чужой запертый дом. Ты хоть понимаешь, как это называется?

— Приключение, — ответила я без тени сомнения. — Подумай, Лебедев. Мы в глуши, мужик уехал на рыбалку, ни одной живой души вокруг, тишина, солнце, романтика. Когда еще такое будет? Это же как в кино, только лучше.

— В кино за проникновение со взломом не дают реальный срок.

— И в жизни не дадут, если быстро. Я найду эти ключи за десять минут, обещаю тебе. Мужчины физически не способны искать мелкие предметы, это генетическое. Мой папа может десять минут стоять перед открытым холодильником и не видеть свой любимый молочный напиток.

— При чем тут молоко, холодильник и генетический дефект?

— При том, что ключи лежат в его доме. Я это чувствую.

— Ты чувствуешь, — Артем посмотрел на небо, будто просил у кого-то терпения. — Ермолова, ты сейчас серьезно предлагаешь мне залезть в чужой дом, потому что ты что-то «чувствуешь»?

— Я предлагаю тебе, моему телохранителю, доблестно меня охранять, пока я творю глупости. Как и всегда! И не спорь, идея тебе нравится!

Он прищурился, и я поняла, что попала. Артем Лебедев любил правила, но еще больше он любил моменты, когда правила можно красиво нарушить.

— В том-то и проблема, Лебедев, — добавила я. — Ты всегда пытаешься быть серьезным. А потом я тебя уговариваю, ты соглашаешься и тебе нравится. Ты злишься, что тебе нравится. Каждый раз одно и то же.

Он не ответил, но и не возразил, а это у Артема означало полную и безоговорочную капитуляцию.

Мы подобрали сумки и пошли домой. Лидия сидела на крыльце и по нашим лицам все поняла, даже не дожидаясь, пока мы дойдем до ступенек.

— Уехал, да?

— Уехал, — Артем поставил сумки и сел рядом с ней. — Ключей, говорит, не брал, ни случайно, ни специально. Зато теперь отказывается вам поливать, потому что считает, что Зинаида Павловна его в воры записала.

— Господи боже мой, — Лидия потерла виски. — Ну вот, теперь еще и полив пропал.

— Мам, черт с ними, с ключами. Ты лучше бы к врачу поехала в город.

— Темочка, — произнесла она тоном, от которого Артем замолчал на полуслове. Почти двухметровый парень с армейским прошлым заткнулся от одного слова маленькой женщины с больной ногой. Я мысленно взяла блокнот и записала интонацию, потому что этот прием мне определенно пригодится в будущем. — Они меня же опять в больницу запрут. Дай мне дожить недельку, потом вези.

— Ладно, — улыбнулся он. — Отдыхаем.

Речку мы нашли за огородами, через поле с ромашками и овраг, на дне которого я чуть не оставила босоножку. Артем шел впереди и раздвигал высокую траву, а я брела за ним по протоптанной тропинке и думала, как меня угораздило влипнуть в это место. Чем я заслужила то, что теперь продираюсь через ромашки к какой-то речке в глуши, и мне почему-то нравится. Еще я думала о том, что иду за ним. По его тропинке, и мне от этого совсем не обидно. Вот это, пожалуй, было самым удивительным из всего, что случилось за последние дни.

Речка оказалась узкой и спокойной, с песчаным берегом и ивами, которые опускали ветки в воду, как пальцы. Темная прозрачная вода показывала камешки и водоросли на дне, а ленивое течение несло желтый лист, невесть откуда взявшийся в разгар лета.

— Купаться будешь? — Артем уже стягивал футболку.

— Я не взяла купальник. А если б и взяла, ты бы и его выкинул из поезда на платформу.

— Фен — это была не полезная вещь, Ермолова, это предмет роскоши, — он бросил футболку на траву и пошел к воде. — Можешь плавать без купальника, я не против.

— Размечтался.

Я села на берегу и смотрела, как Артем входит в реку. Вода дошла ему до колен, до бедер, до пояса… Он нырнул, брызги разлетелись веером, ивы словно качнулись от волны. Вынырнул с мокрой головой, отфыркиваясь и встряхиваясь, как собака после дождя.

Низкое закатное солнце окрасило все в золото — воду, песок, его мокрые плечи. Артем плыл широкими ленивыми гребками, мышцы двигались под кожей, капли воды блестели на спине. Я сидела на берегу и забывала дышать. Раньше я смотрела на него, чтобы он это видел, чтобы дернулась челюсть, потемнели глаза, чтобы он отвернулся первым, а я засчитала себе очко. А сейчас смотрела просто потому, что не могла отвернуться, и никакие очки мне были не нужны. Это пугало меня больше, чем любой паук на любом чердаке.

Я сняла босоножки и опустила ноги в воду. Холодная, но терпимая, а мелкий мягкий песок приятно обволакивал ступни. Намокший подол платья я подтянула выше колен. Солнце грело мне бедра, ивы шелестели, где-то далеко кричала птица.

— Иди сюда, — позвал Артем из воды. — Тут хорошо.

— Я в платье, Лебедев.

— И что? Платье высохнет. Иди.

Он стоял по пояс в воде, весь мокрый, и протягивал мне руку. Я подумала секунду. Потом еще одну... Встала и пошла к нему, прямо в платье. Наверное, иногда в жизни наступает момент, когда думать дальше становится вредно…

Вода обожгла холодом и тут же стала приятной, мягко обняла меня. Платье намокло и облепило тело, а я увидела, как у Артема изменились глаза, потемнели и стали серьезными. Он притянул меня к себе, и мокрая ткань между нами была такой тонкой, словно не существовала вовсе.

— У меня вчера был день рождения, — зачем-то сказала я. Не знала, чем еще разрушить затянувшееся мгновение, в котором становилось слишком интимно.

Он отстранился и посмотрел на меня.

— Вчера? И ты молчала?

— А что я должна была сделать? Объявить за ужином при твоей маме и Зинаиде Павловне? «Здравствуйте, мне сегодня двадцать, несите торт из плавленого сыра»?

— Ты могла сказать мне.

— Говорю сейчас.

Он молчал, и я видела, как у него на лице сменяются удивление и злость на себя за то, что не знал, а потом проступила нежность, которую он обычно прятал. Мне стало горячо, несмотря на холодную воду.

— Двадцать, — повторил он. — И без подарка.

— Без торта, без подарка, без шампанского. Самый худший день рождения в моей жизни, если считать по списку. И самый лучший, если не считать.

— Почему лучший?

— Потому что подарки и унылые лица папиных гостей у меня каждый год, а вот от пауков меня еще никто так самоотверженно не спасал. И на руках не носил…

У меня горели щеки, и я не могла списать это на закат или холодную воду. Столько недель дразнила Артема, провоцировала, играла, а сейчас стояла перед ним в мокром платье и говорила правду, а от правды мне было страшнее, чем от любой игры.

— Ермолова умеет краснеть, — оценил он. — Я думал, это миф.

— Заткнись, Лебедев. Я не краснею.

— Краснеешь. Вот тут, — провел он пальцем по моей скуле, и от этого простого прикосновения меня прошила дрожь до кончиков пальцев. — И тут, — палец спустился по шее. — И у тебя уши красные.