Только теперь, когда она поворачивалась, наклонялась или убирала волосы за ухо, он вспоминал, как она выглядела вчера в полутьме, мысль не отпускала, а работать было невозможно.

Алиса сидела на крыльце и чистила яблоко.

Босая, загорелая, в сарафане Зинаиды Павловны, который болтался на ней в плечах и едва доставал до колен. Выгоревшие, почти белые на висках волосы она собрала в кривой хвост, из которого выбивались пряди. Облезший нос покрылся веснушками. Алиса ненавидела их, и каждое утро рассматривала в зеркале с таким видом, словно они беспрерывно наносили ей личное оскорбление. Артем же смотрел на эти веснушки и думал, что если она когда-нибудь узнает, как он на них реагирует, начнет швыряться тяжелыми предметами.

Алиса чистила яблоко одной лентой. Длинная зеленая спираль кожуры свисала все ниже, и девушка высунула кончик языка от старания. Этот язык... Этот кончик... Артем отвернулся и обреченно уставился на двор, но все равно думал о ночи, когда этот язык делал с ним вещи, от воспоминания о которых у него темнело в глазах посреди белого дня.

Он дошел до сарая, поднял рубанок и тупо оценил его, не сильно представляя, что хочет увидеть, и тут же накатило раздражение. Рубанок был ни при чем, доска тоже. Артем строгал, потому что нужно было занять руки, иначе он пойдет к Алисе, а баньки вечером точно не случится. Соседи как раз приглашали воспользоваться.

Через пару дней они вернутся в Москву. А там… Там она снова станет Алисой Ермоловой, дочерью генерального директора, девушкой в золотом платье и на каблуках. А он вновь превратится в ее телохранителем, парнем с контрактом, который работает на влиятельного человека и спит с его дочерью. Стоит этому раскрыться, как весь мерзкий, богатый и избалованный мир повернется в их сторону. Они будут смотреть, считать, оценивать — кто он, сколько зарабатывает, откуда взялся, достоин ли.

На даче этого всего не существовало. На даче были грядки, сено и кошка. На даче он нес ее с чердака на руках, варил с ней суп и целовал на берегу речки, и никто ничего не считал.

Он думал об этом, строгая ненужную доску, стружка летела по сторонам и пахла свежим деревом, а Артем упорно врал себе, что думает о доске, а не только об Алисе.

Ермолова дочистила яблоко и откусила. Сок потек по подбородку, она вытерла его тыльной стороной ладони. Жест человека, которому больше не нужно выглядеть безупречно. Она разрешила себе быть при нем настоящей.

— Лебедев, — позвала она с крыльца. — Ты эту доску строгаешь уже полчаса. Она тебе что-то плохое сделала?

— Доска кривая, — ответил он.

— Доска была ровная, пока ты за нее взялся. Я наблюдаю. Ты с нее уже сантиметров пять снял?

— Ты следишь за толщиной моей доски?

— Я слежу за тобой, Лебедев. Доска — побочный эффект.

Она откусила яблоко еще раз и посмотрела на него с ухмылкой, его ухмылкой, которую она каким-то чудом у него переняла и постоянно пользовалась. Артем положил рубанок на верстак и пошел к крыльцу, потому что находиться от нее на расстоянии больше трех метров стало физически невыносимо.

— Дай, — уселся он рядом и забрал яблоко из ее руки.

— Оно мое, Лебедев.

— Было твое, — откусил Артем с того же места, где были ее зубы, Алиса покраснела, и от этого ему стало легче. Хотя бы не он один тут сходит с ума.

Вечером женщины рано отправились спать и дом затих. Ребята сидели на крыльце, ее голова на его плече, его рука на ее колене. Теплая ночь словно окружила их сверчками и звездами, а кошка спала у их ног.

— Лебедев, — начала Алиса.

— Ермолова? — вскинул он бровь, подражая ее тону.

— У меня шесть комариных укусов на левой ноге, четыре на правой, один на шее и один в месте, которое я тебе показывать не собираюсь.

— Покажешь.

— Размечтался.

— Покажешь, — повторил он, и его рука прошлась по ее колену вверх, потом по бедру, и Алиса перехватила его пальцы, но вместо того чтобы убрать, переплела со своими.

— Нахал, — заключила она.

— Всегда. Ты только сейчас заметила?

— Я заметила в первый день. Просто раньше тебе можно было хоть чем-то угрожать, да хоть папой, а теперь уже поздно.

— Почему поздно?

— Потому что мне нравится, когда ты такой. И ты это знаешь. Но от этого становишься еще наглее.

Ее теплые маленькие пальцы лежали в его пальцах. Кошка мурлыкала все громче, словно пытаясь намекнуть на что-то или просто одобрить союз.

— Артем, — совсем тихо позвала Алиса. — Когда мы вернемся в Москву, ты снова будешь делать вид, что мы чужие? На работе, при папе, при всех?

Он повернулся к ней. В темноте ее глаза блестели, он видел контур скулы и веснушки, которые успел полюбить.

— Нет, — ответил он. — Не буду.

— Хорошо. Потому что я тоже не собираюсь. И пусть кто-нибудь попробует что-нибудь вякнуть.

— Кажется, ты нахваталась у Зинаиды Павловны интересных слов, — засмеялся Артем.

Но Алиса не шутила.

Она говорила это жестко и зло, с тем огнем в глазах, который он видел на аукционе, когда она врезала Князеву по лицу. Дерзкая мажорка, которая привыкла получать свое. Артем никогда раньше не велся на такое, предпочитал место мужчины в своем доме. Понимал, как много впереди ждет проблем. Но за ее решительность, Алису хотелось схватить и закружить прямо здесь.

— Пусть попробуют, — согласился он, чтобы порадовать ее.

— Это все? Никаких возражений, никаких «а как же твой отец»?

— Ермолова, я залез с тобой в чужой дом, варил суп по твоей рецептуре и спал в сене. Думаешь, меня один мужик испугает?

— С телохранителями.

— Да видел я там остальных телохранителей. Если захочу тебя украсть, никто мне не помешает.

— А ты захочешь? — наивно и совсем не похоже на себя спросила она.

Артем обнял ее и поцеловал в макушку.

— Как только захочешь ты.

Речка стала еще одним их местом.

Каждый вечер, когда солнце начинало садиться и жара отступала, они шли через ромашковое поле и овраг к песчаному берегу с ивами. Дед с удочкой приходил позже, к самому закату, и у них был примерно час, когда речка принадлежала только им.

Сегодня было жарче обычного. Тяжелый неподвижный воздух висел над полем, даже ивы не шевелились. Алиса бежала к воде, стягивая на ходу футболку и швыряя ее на берег.

— Подожди, — начал Артем, но она уже влетела в воду по колени и плеснула в него так, что окатила с ног до головы.

— Долго будешь стоять? — крикнула она, по пояс в воде, мокрая, с волосами, прилипшими к плечам. — Вода потрясающая, Лебедев, я тебя жду!

Он стянул футболку и зашел. Холодная вода обожгла и тут же стало лучше, тело привыкло через минуту, мышцы расслабились после жаркого дня. Алиса плыла рядом, неумело, по-собачьи, фыркала, отплевывалась и хохотала, а Артем смотрел на нее и думал, что отдал бы все за то, чтобы это повторялось каждый вечер.

Она подплыла и обхватила его за шею, не доставая ногами до дна. Ее ноги обвились вокруг его пояса, она повисла на нем, а ее лицо оказалось в пяти сантиметрах от его.

— Удобно? — поинтересовался он.

— Очень. Ты мой спасательный круг.

— Я твой телохранитель. Спасательный круг — это дополнительная опция.

— Я доплачу. Выставляй счет.

— Ермолова, у тебя руки на моей шее, ноги на моей талии, и ты предлагаешь мне деловые переговоры?

— А что? Удобная позиция для переговоров. Ты никуда не денешься.

Она поцеловала его мокрыми губами, с речной водой на языке. Ее пальцы перебирали его влажные волосы на затылке, его руки держали ее за бедра под водой. От холодной воды и горячей кожи одновременно у него темнело в глазах.

Потом она отстранилась, посмотрела на него с той улыбкой, которая никогда не предвещала ничего хорошего, и велела:

— Поставь меня чуть ближе к берегу и отвернись.

— Зачем?

— Отвернись, Лебедев. Не задавай вопросов.

Он отвернулся. Услышал плеск, какое-то движение, а потом нечто мокрое и тряпичное прилетело ему на голову. Он снял это с лица и посмотрел на белый лифчик.