В комнате стянула майку и попыталась намазать плечи сама. Как ни крутилась, как ни выворачивала руку, лопатки оставались недосягаемыми, кожа на спине горела и просила о помощи. Одна я тут точно не справлюсь.

— Артем! — позвала я через стену.

За стеной помолчали, потом зашуршали шаги, и он постучал в дверь.

— Можно?

— Нужно. Заходи.

Он вошел и остановился на пороге. Я сидела на кровати спиной к нему, в одном лифчике, с красными плечами и облезающим носом.

— Ермолова, — протянул он. — У тебя вся спина в пузырях. Ты когда-нибудь слышала про солнцезащитный крем?

— Лебедев, я слышала про солнцезащитный крем, про шляпу и про тень. Я про все это слышала. А также слышала, как ты назвал меня грибком, когда я эту шляпу надела, после чего я ее сняла. Выводы делай сам.

— То есть это моя вина.

— Целиком и полностью. Поэтому мажь, — протянула я ему баночку через плечо. — Спина, лопатки, и чтоб без комментариев.

— Ромашковый, — прочитал он на крышке. — Зинаида Павловна одобрила?

— Зинаида Павловна им сорок лет пользуется и выглядит прекрасно.

Он хмыкнул, и я услышала, как он откручивает крышку и набирает крем на пальцы. Потом его руки легли мне на плечи, и я зашипела. Даже самое легкое прикосновение к обгоревшей коже обжигало.

— Тише, — ослабил он нажим до почти невесомого. — Потерпи.

— Легко тебе говорить, у тебя кожа как у крокодила. Ты вообще сгораешь?

— Я на плацу маршировал в июле, Ермолова. Я уже давно перегорел.

— Как провод, — фыркнула я.

Его пальцы начали двигаться, осторожно, медленно, мягкими круговыми движениями. Там, где кожа шелушилась, он обходил стороной. Там, где она еще оставалась целой, задерживался чуть дольше. Прохладный крем впитывался, жжение отступало, а я выдохнула и закрыла глаза.

— Ниже, — попросила я.

Его ладони опустились по спине, от плеч к лопаткам. Большие пальцы прошли вдоль позвоночника, и ромашковый крем ложился на горящую кожу прохладной волной. Его теплые осторожные руки двигались так бережно, так сосредоточенно, будто он запоминал каждый позвонок, и мне захотелось плакать. От того, как он это делал. От этой бережности, которой я в нем раньше не видела, или видела, но боялась назвать.

— Еще ниже, — голос вышел тихим.

Его руки прошли по пояснице, по бокам, пальцы скользнули по ребрам. Я слышала, как меняется его дыхание за моей спиной, как оно становится глубже и медленнее. Сидела с закрытыми глазами и боялась пошевелиться, потому что если бы повернулась, если бы посмотрела на него, эта бережность превратилась бы в жар, а бережность мне сейчас была нужнее.

Он закончил. Его руки задержались на моей пояснице, потом поднялись, и я почувствовала, как он кончиками пальцев осторожно убирает прядь волос с моей спины.

— Все, — голос у него был хрипловатым.

— Спасибо.

— Пожалуйста, Ермолова. В следующий раз надевай шляпу, даже если я назову тебя грибком.

— Ты больше так не назовешь.

— Почему?

— Потому что я тебя закопаю в грядку, и Зинаида Павловна сверху морковку посадит.

Он тихо рассмеялся мне в затылок, и от его дыхания на моей шее у меня по рукам побежали мурашки.

— Алиса, — тихо позвал он.

— Что?

— Ты знаешь, что ты красивая?

— Лебедев, у меня нос как у клоуна, полоска от шляпы на лбу и я облезаю хлопьями. Это твое представление о красоте?

— Да, — ответил он. — Я смотрю на тебя каждый день. И каждый раз мне от тебя крышу сносит, с каждым днем хуже.

Я не обернулась, потому что у меня намокли глаза, а Ермоловы в присутствии чужих слезам по щекам катиться не позволяют. Протянула руку назад, и он взял ее. Его теплые пальцы, пахнущие ромашкой, переплелись с моими.

— У тебя ухо красное, — заметил он. — Опять скажешь, что от жары?

— От ожога, Лебедев. У меня весь организм красный. Ты сам только что видел.

— Видел, — подтвердил он, и от того, как он это произнес, у меня загорелись уже оба уха.

Я промолчала, сжала его пальцы крепче и слушала, как он дышит мне в затылок. Ромашковый крем медленно впитывался в мою горящую кожу, но облегчения рядом с Артемом не приносил.

На следующий день наша веселая компания — или, проще сказать, банда похитителей — уехали в Серпухов. Зинаида Павловна к внучке, Лидия с ней за компанию. Оставили записку, кастрюлю холодной каши и дом в нашем полном распоряжении.

— Есть хочу, — посмотрела я на кашу с выражением человека, которому предложили есть старые обои.

— Суп сварим, — откликнулся Артем из-за моей спины.

Я обернулась. Он стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку, босой, в спортивных штанах и футболке. Руки скрещены на груди, взгляд ленивый. И от этого ленивого домашнего Артема у меня вело голову сильнее, чем от Артема в костюме, потому что костюм был броней, а спортивные штаны — капитуляцией.

— Ты умеешь варить суп? — удивилась я.

— Умею варить суп, кашу и тушенку с макаронами. Это весь мой репертуар, но суп в него входит.

— Суп из чего?

— Из того, что есть. Картошка, морковь, лук, вода, соль. Все, что нужно нормальному человеку.

— А ненормальному?

— Ненормальному нужно оливковое масло и десертная карта. Но ненормальный потерпит.

Кухня Зинаиды Павловны была маленькой, тесной и жаркой. Газовая плита с тремя конфорками, одна из которых зажигалась только с третьей попытки. Потемневшая от времени разделочная доска, три тупых ножа, кастрюли, сковородки и поварешка с погнутой ручкой.

Артем встал к плите. Я замерла рядом и уставилась на него. Кухня была настолько маленькой, что «рядом» означало плечо к плечу, и если кто-то из нас поворачивался, то задевал другого локтем, бедром или рукой.

— Чисти картошку, — распорядился он. — Четыре штуки, крупных. Показать как?

— Сама знаю, как чистить картошку, — огрызнулась я. — Одной лентой, как Мария у нас дома.

— Когда ты успевала за ней смотреть? Сидела с ней, пока изображала голодовку из-за перебора калорий?

— Это была осознанная детокс-программа, а вовсе не голодовка.

— Картошку чисть, осознанная.

Я чистила. Артем стоял рядом и нарезал лук, его руки двигались и нож в пальцах выглядел продолжением руки. Я смотрела на его пальцы и вспоминала, как вчера они скользили по моей спине с ромашковым кремом. Криво порезала картошку. Он, разумеется, заметил.

— Кубиками, Ермолова. А это рубленая абстракция.

— Это кубики.

— Это Пикассо. Кубики ровные, одного размера, чтобы варились одинаково. Давай покажу.

Артем встал за мной, положил свою ладонь поверх моей на ноже и повел. Его грудь прижалась к моей спине, подбородок оказался у моего виска, пальцы лежали на моих, и нож прошел через картошку ровно, как по линейке. Аккуратный белый кубик упал на доску.

— Вот так, — его дыхание шевельнуло волосы на моем виске.

— Поняла, — буркнула я, чтобы не выдать волнения.

Он не отодвинулся. Стоял за мной и смотрел, как я режу второй кубик и третий, и его теплое тело было так близко, что я чувствовала каждый его вздох спиной. Мне хотелось откинуть голову ему на плечо и послать картошку к черту, но суп нужно было сварить, и я держалась.

Артем отступил. Вернулся к плите и поставил воду. Кухня наполнилась паром, стало еще жарче. Его футболка потемнела на спине от пота, а я резала кубики и косилась на темную полоску между лопаток.

Суп закипел.

— Картошку клади, — велел Артем.

— Подожди. Я хочу сначала морковь кинуть, она, вроде, варится дольше.

Он повернулся ко мне. Я стояла с морковкой в одной руке и ножом в другой.

— Ермолова. Я этот суп варил в казарме на тридцать человек. Картошку первой, она задает густоту.

— Морковь переварится и потеряет цвет.

— Это суп, а не выставка импрессионистов. Клади картошку.

— Я положу морковь первой, и мы посмотрим.

Мы стояли в тесной кухне, уставившись друг на друга. Он с поварешкой, я с морковкой. Кастрюля булькала между нами, пар поднимался к низкому потолку. Мне нравился этот нелепый спор о порядке овощей в чужой кастрюле, хотя казалось, что никто из нас понятия не имел, что именно мы делаем.