Она вышла через минуту в платье, сунула ноги в запыленные босоножки и тряхнула волосами.

— Пошли, пока не жарко.

Идти было недалеко, через всю улицу, мимо одинаковых заборов и палисадников. Утреннее солнце еще не жгло, а мягко и лениво грело. Пахло скошенной травой и навозом с соседнего участка. Где-то за забором мычала корова, и Алиса каждый раз оборачивалась на звук с таким лицом, будто корова мычала что-то оскорбительное лично ей.

— Ты когда-нибудь видела корову живьем? — не удержался Артем.

— На картинке. И в рекламе молока. Там она была значительно чище и не так воняла.

— Все чище в рекламе. Люди, кстати, тоже.

Алиса шла рядом и по дороге рассказывала, что со смерти ее матери они больше не бывали в таких местах. У ее мамы был дом, конечно, посолиднее того, каким владела Зинаида Павловна, но, так или иначе, они с отцом больше не смогли туда вернуться. Мама же его очень любила.

Говорила так довольно, легко и беззаботно, а Артем смотрел на ее загорелые плечи и думал, что все. Все, Лебедев, приехали. Потому что если тебя накрывает от того, как девушка рассказывает про дачи, значит, ты уже не выберешься. И не хочешь.

Он любил ее дольше, чем она думала. С того дня, когда она впервые посмотрела так, будто он мебель. Тогда он думал, что справится, перетерпит, переболеет. Не справился. Не перетерпел. Не переболел. И как-то перестал пытаться.

Магазин «Про_укты», судя по выцветшему следу на вывеске, потерял одну букву еще несколько лет назад. Внутри было прохладно, темновато и пахло хлебом. Прилавок, за ним полная женщина в фартуке, на полках — крупы в пакетах, консервы, макароны, масло и хлеб. Выбор как в армейском ларьке, только без сигарет.

Алиса вошла следом и остановилась посреди магазина. Артем наблюдал, как она обводит взглядом полки, и ждал. Прошла пара секунд и плечи ее расправились, а подбородок поднялся. Адаптировалась.

— Скажите, а оливковое масло у вас есть? — обратилась она к продавщице с таким достоинством, будто спрашивала десертную карту в ресторане.

— А чего тебе надо, милая? Подсолнечное вон, на верхней полке.

— А сыр?

— Плавленый, «Дружба».

— А что-нибудь... — Алиса осеклась, посмотрела на Артема, прочитала по его лицу все, что он думал, и выпрямилась еще сильнее. — Отлично. Давайте «Дружбу». Два.

Артем прятал ухмылку в ворот футболки. Алиса прошлась вдоль полок и собрала все по списку Зинаиды Павловны. Потом задержалась у консервов, взяла банку тушенки, повертела в руках, прочитала состав, поставила обратно, взяла другую.

— Бери любую, Ермолова, они одинаковые.

— Они не одинаковые, Лебедев, в этой жира на четыре процента больше. Ты что, состав не читаешь?

— Я в армии ел тушенку, где вместо состава было написано «надейтесь, что это мясо». И ничего, выжил.

— Это многое объясняет, — Алиса взяла обе банки и понесла к прилавку.

Артем расплатился, пытаясь подавить смешки. Продавщица проводила их тем взглядом, каким на Алису смотрели все встречные в электричке.

Недалеко от магазина они нашли бабку, продававшую свои овощи из ящиков. Зинаида Павловна пока урожаем не хвасталась, а салата хотелось всем.

— О, — Алиса двинулась к бабке, как ракета к цели.

Артем прислонился к столбу и стал смотреть.

Бабка заломила двести за килограмм. Алиса предложила сто. Бабка обиделась. Алиса заявила, что в Серпухове такие же стоят восемьдесят. Бабка ответила, что в Серпухове они пластмассовые, а у нее с грядки, и кто не хочет — пусть едет в свой Серпухов. Алиса понюхала помидор, признала, что пахнет действительно лучше, но сто пятьдесят — максимум. Бабка уперлась на ста семидесяти. Алиса предложила сто шестьдесят и забрать еще огурцы. Бабка подумала и согласилась.

Четыре минуты. Артем засек время, еле сдерживая себя, но мужественно молчал. Алиса и в Серпухове то не была, не то чтобы овощи там покупать. Но действовала она грамотно. Контраргументы, уступки, пакетное предложение в финале. Ее отец вел переговоры точно так же.

— Сто шестьдесят за кило и дешевые огурцы, — отчиталась она, вернувшись с двумя пакетами. — Я сбила цену на двадцать процентов, Артем.

— Ермолова закрывает сделку на рынке, — кивнул он. — Папа бы гордился.

— Думаешь? — вдруг посерьезнела она, и в глазах мелькнуло то, что Алиса прятала за дерзостью: ей действительно было важно это услышать. Потом она тряхнула волосами, и момент ушел. — Конечно, гордился бы. Я вся в него.

Обратно они шли медленнее, сумки были тяжелые и солнце уже припекало. Артем нес продукты, Алиса тащила пакет с овощами, по дороге то и дело доставая помидор, нюхая, любуясь и убирая обратно.

— Знаешь, что я поняла? — обернулась она к нему.

— Что помидоры с грядки лучше, чем из «Азбуки Вкуса»?

— Нет. Что торговаться за помидоры и торговаться на аукционе — одно и то же. Суммы разные, а принцип тот же. Я три недели учила кадастровые оценки, а надо было еще и съездить на рынок.

Артем рассмеялся. Она посмотрела на него через плечо с улыбкой, от которой у него каждый раз что-то переворачивалось в груди, хотя он давно должен был привыкнуть.

Не привык. И подозревал, что не привыкнет.

Соседа мы поймали случайно. Шли обратно с продуктами, свернули на нашу улицу и увидели, что у дома через два забора стоит старый пыльный универсал с открытым багажником, а мужик в трениках и майке-алкоголичке загружает в него коробки.

— Это Геннадий, — Артем замедлил шаг. — Мать описывала.

— Откуда ты знаешь, если ты его в жизни не видел?

— Дом через два забора, лысый, живот, красная машина. Все совпадает.

Я покосилась на него.

Мужик действительно был лысый, с загорелой красной шеей и животом, который нависал над резинкой треников, как балкон над тротуаром. Он запихивал в багажник картонную коробку с торчащими из нее удочками и ругался сквозь зубы.

— Геннадий! — окликнул Артем, и мужик обернулся с таким лицом, будто к нему пришли судебные приставы.

— Ну чего?

— Здравствуйте. Я сын Лидии Васильевны, она сейчас у Зинаиды Павловны гостит. У мамы ключи от квартиры пропали, а вы к ним на участок заходили, поливали. Может, видели случайно?

Артем говорил спокойно и вежливо. Тем голосом, которым разговаривают с людьми, когда еще не решили, будут ли их бить.

Геннадий поставил коробку на землю. На лице у него промелькнуло недоумение, потом понимание, а потом злость, мгновенная и такая искренняя, что я почти поверила.

— Это Зинка, да? Зинка придумала, что я ключи спер? — рявкнул он так, что с забора снялась ворона.

— Мы просто спрашиваем, — начал Артем.

— Я им участок поливал! Своими шлангами, свое время тратил! Бабы эти попросили — Геннадий, полей, у нас ноги болят, у нас спины, мы сами не можем! И я, дурак, поливал! А теперь что? Теперь я у них вор?! — задыхался он от возмущения, и лицо у него побагровело до цвета свеклы. — Эта Зинка всю жизнь языком непонятно что мелит! То я у нее яблоки ворую, то забор ей криво поставил, а теперь ключи! Хер я ей еще когда полью, пусть сама свое ведро таскает, карга старая!

— Никто вас вором не называет, — шагнула я вперед и постаралась говорить убедительно. — Может, ключи упали, а вы их подняли и машинально в карман положили, как свои? Ведь бывает же… Может, они у вас дома сейчас?

Геннадий уже уселся за рулем. Высунулся из окна и уставился на меня так, будто увидел марсианку. Блондинка в босоножках с пакетом помидоров предлагает ему обыскать собственный дом?

— Девушка, — произнес он с убийственным терпением. — Я ничего не брал. Ни случайно, ни специально. Зашел, полил и ушел. На черта мне чужие ключи, у меня своих пять штук на связке. Передайте вашей Зинке, чтоб ко мне больше не совалась, а то я ей тоже много чего могу припомнить. И поливать больше не буду!

Он завел мотор, универсал рыкнул и попятился по грунтовке, поднимая облако рыжей пыли. Развернулся, газанул и уехал, оставив нас стоять с продуктами и помидорами посреди дороги.