— Одновременно, — предложила я. — Компромисс.

Его бровь приподнялась.

— Ладно. Одновременно.

Я бросила картошку и морковь в кипящий бульон разом, а потом принялась танцевать нечто вроде победного танца. Артем прикрыл лицо ладонью и покачал головой.

— Теперь лук. Обжарь на сковородке, масло видел на верхней полке.

Я потянулась, встав на цыпочки, но кончики пальцев едва доставали до бутылки. Артем шагнул ко мне и потянулся сам, через мое плечо. Его тело прижалось к моему сзади — грудь, живот, бедра. Рука прошла мимо моей щеки, он снял бутылку с полки. Я стояла, зажатая между ним и мебелью, чувствуя его тепло и запах дезодоранта, который мне даже нравился.

— Масло, — произнес Артем мне в ухо. И не отодвинулся.

— Спасибо, — ответила я. И не повернулась.

Мы стояли так несколько секунд. Кастрюля булькала, пар поднимался, но весь мир сузился до его тела за моей спиной и бутылки масла, которую я сжимала в руке так, будто от нее зависела моя жизнь.

Потом он отступил. Я выдохнула и повернулась к сковородке. Мы оба делали вид, что ничего не произошло, и оба понимали, что лжем себе.

Я жарила лук, от него и жары у меня текли слезы. Артем помешивал суп, наши локти то и дело сталкивались.

— Не пережарь, — заглянул он в мою сковородку. Для этого ему пришлось наклониться через мое плечо, его щека оказалась рядом с моей, и я чувствовала его щетину на своей скуле. — До золотистого, а не до коричневого.

— Я вижу.

— Ты плачешь. Тебя суп обидел?

— Это пот, Лебедев. Тут смертельно жарко.

Он протянул руку и вытер мне слезу с щеки. Его теплый большой палец медленно прошелся по скуле, потом проследовал по виску и заправил прядь волос за ухо. Лицо Артема было в десяти сантиметрах от моего, и в его темных серьезных глазах я прочитала ровно одно намерение.

Он наклонился. Его губы коснулись моих — мягко, медленно и так желанно. Я вцепилась свободной рукой в его футболку, а второй все еще держала лопатку над сковородкой.

— Лук горит, — прошептал он мне в губы.

— Твою ж… — рванулась я к сковородке. Лук дошел до темно-золотистого, балансировал на грани, но до коричневого не потемнел. Я сняла сковородку и перевела дух.

— Контроль, Ермолова, — ухмыльнулся Артем. — Контроль — основа кулинарии.

— Ты меня поцеловал, когда я жарила лук. Это саботаж, а вовсе не контроль.

— Это мотивация.

— Мотивация — это когда целуют после. А когда во время — это диверсия.

— Запомню на будущее.

Я высыпала лук в кастрюлю. Он бросил лаврушку и перец, я посолила.

— Попробуй, — протянул он мне поварешку.

Я подула и отпила с края. Пахло совсем не как у Марии, но отчего-то мне понравилось даже больше. Главное не признаваться, что это вообще мой первый раз у плиты… Тем более у такой!

— Еще чуть соли, — заключила я.

Артем взял поварешку из моих рук. Отпил с того же края, куда я прижималась губами. Это было так интимно, что у меня загорели уши.

— Нормально, — оценил он. — Соли хватит.

— Ты только что пил с моей стороны ложки.

— И?

— И ничего.

— Ермолова, я тебя целую каждую ночь. Ложка тебя смущает?

— Ложка меня совершенно не смущает. Меня смущает, что ты прав и суп досаливать не нужно.

— У тебя опять уши красные, — невинно заметил он. — Это от пара или от ложки?

— Лебедев, еще одно слово про мои уши, и ты будешь есть этот суп один за один вечер, пока он не закончится! Я прослежу!

— Ружье возьмешь?

— Скалку!

Он усмехнулся и ничего больше про уши не сказал, но смотрел так, что уши мои и не думали остывать.

Суп варился двадцать минут. Мы сидели на табуретках и ждали. Артем рассказывал, как варил в армии, в кастрюле размером с ванну. Дважды обжигался. Один раз перепутал сахар с солью, а сержант молча доел и ничего не сказал. Это было страшнее любого крика. Я слушала и смеялась. Его колено было теплым у моего, и мне безумно хорошо на этой табуретке.

— Готово, — объявил он, когда картошка стала мягкой.

Я разлила наш шедевр по тарелкам. Мы сели друг напротив друга и попробовали.

Суп получился вкусным. По-настоящему вкусным — густой, горячий, с мягкой картошкой и морковкой, которая не переварилась и сохранила цвет.

— Компромисс сработал, — заявила я.

— В этот раз.

— Запомню. И в следующий раз положу морковь первой.

— В следующий раз я спрячу морковь.

— Лебедев. Ты только что признал, что следующий раз будет.

Он посмотрел на меня поверх тарелки. Пар поднимался между нами, и сквозь него глаза Артема были теплыми и веселыми. В них словно танцевали искры.

— Будет, — запросто ответил он.

После обеда я сказала, что пойду прогуляться, и отправилась к дому Геннадия.

Артем в очередной раз пытался починить крыльцо и, к счастью, не видел, как я выскользнула за калитку. Разведка — это разведка, а не семейная прогулка. И мне нравилось делать вещи самой, не из упрямства, хотя из упрямства тоже, а потому что я хотела принести ему готовый план. Иначе откажется! Признать откровенно — мне категорически не хватало веселья, которым можно довести моего бравого телохранителя.

Дом Геннадия стоял через два забора от нашего, и дорога до него занимала три минуты. Забор из профнастила, калитка на замке, а над забором виднелись верхушки яблонь и кусок крыши, покрытой зеленым шифером. Тихо, пусто, окна закрыты. Геннадий уехал с коробками и удочками, и по всему было видно, что вернется он нескоро.

Я обошла дом по периметру. Забор стоял цельный, без дыр и щелей, но в одном месте, у задней стенки, профнастил отошел от столба и образовал узкую щель, в которую можно было заглянуть.

Взору предстал обычный двор с грядками, сараем, бочкой для воды и крыльцом в две ступеньки. Старый, но крепкий бревенчатый дом. Четыре окна по фасаду, два с боковой стороны. Ставни на всех были закрыты, кроме одного на боковой стене, ближе к задней части дома. Там ставня висела на одной петле, перекосившись, и окно за ней было просто закрыто на шпингалет. Стекло целое, но деревянная рама старая и рассохшаяся.

Я посмотрела на окно, потом на забор и прикинула расстояние. Перелезть через забор вот тут, где столб пониже, пройти через двор к окну, поддеть шпингалет ножом, открыть, залезть. Выйти тем же путем. Пять минут на все.

Домой я вернулась с чувством полководца, который осмотрел поле будущей битвы.

За ужином достала салфетку и ручку.

Артем сидел напротив и ел вчерашний разогретый суп, который стал только вкуснее. Лидия уже ушла к себе, кажется, у нее болели все кости. Зинаида Павловна отправилась куда-то к соседке, мне хотелось верить, что по пути она свернет шею тому петуху.

Мы с Артемом были одни.

— Что ты делаешь? — кивнул он на салфетку.

— Составляю план.

— План чего?

— Дома Геннадия. Я сегодня обошла его по периметру, осмотрела забор, окна и подходы. Вот смотри сюда.

Я развернула салфетку к нему. На ней красовался прямоугольник дома, прямоугольник забора, крестиками я отметила окна, стрелочкой — место, где профнастил отошел от столба, а кружочком — окно с перекошенной ставней.

— Вот это окно, — ткнула я пальцем. — Боковая стена, ставня на одной петле, за ней шпингалет. Рама деревянная, старая, можно поддеть чем-нибудь тонким. Забор перелезаем вот тут, — стрелочка, — тут столб ниже и можно подтянуться. От забора до окна метров семь, открытое пространство, зато соседей с этой стороны нет, только лес. Заходим, ищем ключи, выходим тем же путем.

Артем отложил ложку и посмотрел на салфетку, но мне показалось, что он очень упорно сдерживался, то ли от смеха, то ли от злости.

— Ты ходила на разведку одна, — медленно произнес он.

— Ходила.

— Без меня.

— Без тебя. Ты был занят крыльцом, а я свободна и инициативна.

— Ермолова. Ты обошла чужой дом по периметру, изучила все окна и замки и нарисовала план взлома на салфетке. На салфетке, Алиса.