— Идем спать, — Артем встал и подал мне руку, когда комары стали совсем невыносимыми. — Тебе завтра опять на чердак лезть и пауков кормить.

— Очень смешно, Лебедев. Я больше на этот чердак ни ногой.

— Ну, тогда останешься без интернета. Переживешь?

Я не ответила, потому что нет, не переживу, и он это прекрасно знал.

Мы зашли в дом. Он пошел к себе в кладовку, я в свою комнату. Разделась, натянула его футболку, которую стащила из рюкзака еще утром. Артем не заметил, или заметил и не сказал, я не знала, какой вариант мне нравится больше. Футболка пахла им, доставала мне до середины бедра и казалась уютнее моей одежды.

Кровать взвыла под моим весом. Я замерла, дождалась тишины и осторожно повернулась на бок.

— Артем, — позвала я через стену.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что я хочу сказать.

— Знаю. Ты хочешь пожаловаться на кровать. И нет, ко мне нельзя.

— Эта кровать меня убивает. Она скрипит так, что слышно в соседней деревне.

— Она тебя закаляет. Считай, что это тренировка характера.

— У меня прекрасный характер.

— Это ты так думаешь. Спи, Ермолова.

Я полежала минуту, глядя в потолок, на трещину, которая тянулась к лампочке. Потом встала. Кровать взвыла в последний раз. Я на цыпочках прошла по скрипучему полу к его двери и открыла.

Он лежал на диванчике в спортивных штанах, без футболки, закинув руки за голову. Лунный свет из маленького окна падал на его грудь, живот и руки.

Я стояла в дверном проеме, в его футболке и босиком, а во рту у меня внезапно пересохло. Между нами было два шага, а за фанерной стеной спала его мать.

— Ермолова, — приподнялся Артем на локте и окинул меня взглядом. Медленно, с ног до головы. — Это моя футболка?

— Была твоя. Теперь моя. Тебе идет без нее.

— Тебе в ней тоже ничего, — усмехнулся он, но голос был ниже обычного. — Иди к себе, пока я еще вежливый.

— А что будет, когда перестанешь?

— Ничего хорошего. Мать за стеной.

— Я не шуметь пришла, — вошла и тихо, осторожно закрыла за собой дверь, чтобы не щелкнул замок. — Я спать пришла.

— Спать, — повторил он тоном, в который не верил даже он сам.

Я подошла к диванчику. Артем подвинулся к стене, позволяя мне лечь рядом. Мы оказались в такой же вмятине, что и вчера, только эта хотя бы не скрипела. Моя рука легла ему на грудь, под ладонью билось его сердце, быстрее, чем он хотел показать.

— Стены из фанеры, Алиса, — тихо напомнил он. — Тут каждый вздох слышно.

— Я знаю. Поэтому лежи тихо и не вздыхай.

— Ты приходишь ко мне, ложишься рядом и просишь не вздыхать? Ты вообще себя слышишь?

Я уткнулась ему в плечо, чтобы спрятать улыбку.

— Мне без тебя не спится. И мне нравится слушать, как у тебя сердце колотится, когда ты делаешь вид, что тебе все равно.

— Я не делаю вид, — Артем помолчал. — Ладно, делаю. Плохо получается?

— Ужасно. Я ладонью чувствую.

Сердце стучало под моей рукой так, что ладонь вибрировала. Мне нравилась эта власть над ним, только раньше от нее было азартно, а сейчас — тепло.

Он повернулся ко мне. В полутьме я видела блеск его глаз и контур скулы. Его рука обняла меня за талию и притянула ближе, наши тела легли друг к другу, его кожа была горячей, и мне показалось, что температура в комнате поднялась на десять градусов.

Он поцеловал меня. Медленно, глубоко, как целовал в коридоре особняка, только теперь мы лежали на узком диване в темноте, и никуда не нужно было идти. Его рука скользнула под футболку, прошлась по моей спине, спустилась по ребрам. Ладонь была шершавой и горячей, а я невольно выгнулась ей навстречу.

Артем навис надо мной, упираясь локтем в диван. Губы спустились по моей шее, по ключице и ниже, по краю задравшейся футболки. Дыхание на моей коже обжигало. Я запустила пальцы ему в волосы, прижала ближе и закусила губу, чтобы не застонать, потому что фанера, фанера, господи, эта проклятая фанера!

Его рука легла мне на бедро, пальцы сжались. Я потянула его выше, к себе, он вернулся к моим губам, и поцелуй стал жестче, глубже, жаднее. Его тело прижалось ко мне целиком. Я чувствовала каждый мускул, каждый вдох и то, как сильно он меня хочет. Он уже не мог это скрыть, и я тоже.

За стеной скрипнула кровать, и мы оба замерли, как по команде. Несколько секунд стояла тишина, потом снова скрипнуло, зашаркали ноги по полу. Лидия встала и пошла по коридору, мимо нашей кладовки. Шаги были медленными и тяжелыми. Она прошла в сторону кухни, там зашумела вода и загремела чашка.

Мы лежали, вжатые друг в друга, и слушали, как его мать пьет воду на кухне в трех метрах от нас.

Артем уткнулся лбом мне в плечо и медленно, тяжело выдохнул.

— Твою ж мать, — прошептал он.

Я засмеялась. Тихо, беззвучно, трясясь всем телом. Он поднял голову и посмотрел на меня в темноте, одновременно злой и нежный.

— Тебе смешно? — хрипло спросил он.

— Очень, — провела я пальцем по его скуле. — Она всегда так вовремя встает?

— Она чувствует. Радар у нее.

Я фыркнула ему в шею. Он тоже сдавленно засмеялся, и мы тряслись вдвоем на узком диванчике, давились смехом, пока за стеной его мать допивала воду и шаркала обратно в свою кровать.

Скрипнула ее кровать, и вновь настала тишина.

— Ну вот, — вздохнула я.

— Ну вот, — уронил Артем голову обратно мне на плечо.

Его рука вернулась мне на талию. Футболка задралась. Он не стал ее поправлять, я тоже. Мы лежали в темноте, разгоряченные, мокрые от духоты и от всего, что чуть не случилось. Сверчки орали за окном, комар зудел где-то над головой.

— Завтра, — пообещала я ему в грудь.

— Что завтра? Ты палатку в лесу поставишь?

— Придумаю что-нибудь получше палатки.

— Ермолова, мы на даче, кругом бабки, стены из фанеры и нет ни одного места, где можно...

— Придумаю. Я Ермолова!

— Вот это меня и пугает, — крепче прижал он меня к себе, и его губы коснулись моего лба.

Я закрыла глаза, искренне удивляясь и так же искренне радуясь тому, что он не высмеял мое последнее заявление. Не поверил, что я серьезна? Ладно, посмотрим.

Утром выяснилось, что еды в доме осталось на один день. Зинаида Павловна готовила на двоих женщин, а тут свалились двое молодых и голодных ребят, и запасы таяли с пугающей скоростью.

— Магазин на другом конце улицы, — Зинаида Павловна протянула Артему список на клочке бумаги, исписанном мелким кривым почерком. — Хлеб, масло, крупа, сахар. Если яйца будут — берите побольше, у Петровны куры занемогли, а в магазин привозят редко.

Артем сунул список в карман и пошел к выходу. Дверь в комнату Алисы была приоткрыта, и он машинально бросил взгляд внутрь.

Она стояла перед зеркалом в его футболке, той самой, которую украла, и больше ни в чем… Футболка доходила ей до середины бедра. Алиса держала перед собой платье, прикладывала к себе, наклоняя голову, и футболка задиралась. Она увидела его в зеркале и не дернулась, не прикрылась, даже не повернулась. Просто встретила его взгляд в отражении и чуть подняла бровь.

— Тебе какое больше нравится? — спросила она, будто он зашел посоветовать фасон, а не стоял в дверях с отсохшим языком. — Это или то, синее?

— Мне без разницы, — с трудом ответил он.

— Неправда, — Алиса повернулась к нему, и футболка качнулась по бедрам. — У тебя очень красноречивое лицо, Лебедев, когда ты думаешь, что я не вижу.

— Я думаю, что ты все видишь. Поэтому и стоишь так.

— Как — так?

— Ермолова, одевайся. Мы за хлебом идем, а не на показ.

Она негромко и довольно рассмеялась, и он вышел в коридор, пока еще мог. За спиной зашуршала ткань. Артем прислонился к стене и уставился в потолок, пережидая. Эта женщина делала все специально. Каждый день, методично, со снайперской точностью. И проблема была не в том, что он не мог сопротивляться. Проблема была в том, что ему все меньше хотелось.