Они прошли коридор, заглянули в кладовку, проверили полку над дверью, карманы курток на вешалке, ящик с инструментами. Алиса проверила подоконники, потому что у ее отца была привычка класть ключи на подоконник.

Ключей не оказалось нигде.

Теперь они вновь стояли посреди чужой кухни, подсвеченные фонариком телефона, и смотрели друг на друга.

— Их тут нет, — произнесла она.

— Нет.

— Мы обыскали весь дом. Как так?

— Подозреваю, что Геннадий никогда и не врал.

— Лебедев, не порть мне самое крутое приключение этого лета. Я, может, только для того тут с тобой и осталась, чтобы вломиться в чужие владения.

— Пока папа не видит, — фыркнул он, сдерживая приступ смеха.

— Это удар ниже пояса.

— Это констатация. А ключей тут нет.

Она стояла в чужой кухне, в темной футболке с пятном пыли на животе и в юбке с дыркой от забора. Фонарик Артема освещал ее лицо чуть снизу, тени ложились на скулы, и она выглядела одновременно расстроенной, злой и красивой. Уникальной. Он хотел ее так, что у него сводило стиснутые зубы.

— Ну и ладно, — решила Алиса. — Ключей нет. Зато мы здесь.

Она посмотрела на него, и в ее глазах было то, от чего у него пересыхало в горле каждый раз.

Никого вокруг. Фанерных стен нет. Матери за перегородкой нет. Деда с удочкой нет. Никто внезапно не заявится и из Серпухова не вернется… Они наконец одни, по-настоящему одни, впервые с того коридора в особняке.

— Ермолова, — Артем выключил фонарик, и темнота обняла их обоих. — Ты только что предложила то, что я думаю?

— А ты против? — ее голос в темноте был тихим и внезапно совсем близким.

— Мы в чужом доме.

— Мы одни, Лебедев. Ты правда хочешь это обсуждать?

Он нашел ее в темноте и притянул к себе. Алиса обхватила его за шею. Ее губы были теплыми, мягкими, одновременно нерешительными и откровенными. Артем подумал, что ради этой женщины залез бы в сотню чужих домов.

В темноте я слышала его дыхание и больше ничего. Чужой дом молчал вокруг нас, пахло пылью и сухими травами, за окном стрекотали сверчки. Мы стояли на чужой кухне, фонарик был выключен, и между нами оставался один шаг.

Я шагнула.

Мои руки нашли его грудь в темноте. Он был теплым через футболку, и его сердце быстро билось под моими ладонями. Я провела руками вверх, по плечам, по шее, зарылась пальцами в его волосы на затылке и потянула вниз, к себе.

Он поцеловал меня так, будто ждал этого всю жизнь. Жадно, глубоко, обнял за талию, но будто передумал и обхватил мое лицо обеими ладонями. Его чуть шершавые от дачной работы руки держали меня крепко, губы отчего-то пахли ночным воздухом, пропитанным цветочным ароматом. Я вцепилась в его футболку и тянула ближе, ближе, хотя ближе уже было некуда.

Он прижал спиной к стене. Чужая кухня, чужая стена... Его губы на моей шее, руки под футболкой, такие горячие на моей коже. Я запрокинула голову и выдохнула, а его тело прижималось ко мне так, что я чувствовала каждый мускул, ощущала все, что копилось между нами с первого дня, оно горело внутри, как раскаленный провод.

Его рука скользнула по моему бедру, под юбку. Я перестала думать. Потянула его футболку вверх, он помог, ткань полетела куда-то в темноту. Моя ладонь легла на его горячий и твердый живот.

И тут моя спина уперлась во что-то металлической и холодное на стене. Я дернулась:

— Подожди.

Он мгновенно замер, отстранился и убрал руки, следуя одному лишь моему слову, как приказу. И от того, как быстро он подчинился, у меня сжалось в груди, это было доверие и забота в чистом виде.

— Что случилось?

— Здесь я не могу.

— Передумала?

— Лебедев, я хочу тебя так, что у меня трясутся колени. Но я не могу на чужой кухне рядом с чужими тараканами или на чужом диване, где Геннадий пил пиво и смотрел телевизор.

Я стояла перед ним в темноте и слышала его тяжелое сбитое дыхание. Все тело горело, каждая клетка кричала продолжать. Артем сдерживал смех, уткнувшись мне в затылок.

— Идем отсюда, — выдавила я.

— Куда?

— Узнаешь.

В темноте я услышала, как он наклонился, подобрал с пола свою футболку и натянул обратно.

— Ну веди, генерал.

Мы вылезли через окно. Он первым, потом подхватил меня. Я снова очутилась в его руках, и он не поставил меня на землю сразу — подержал секунду. Мои ноги болтались в воздухе, его лицо было в сантиметре от моего. Он поцеловал меня коротко, жестко, и только тогда отпустил.

Путь вел через забор, через ночной двор, потом по дороге мимо спящих домов. Артем крепко держал меня за руку. Мы шли быстро, почти бежали. Мокрая от росы трава холодила щиколотки, а звезды горели так ярко, будто подсвечивали нам дорогу нарочно.

Сеновал я видела у знаменитых «Про_уктов». По крайней мере, сейчас надеялась, что это он, ведь не особо-то и разбиралась. Бревенчатый, с широкой дверью без замка. Артем потянул ее, петли скрипнули, и изнутри дохнуло сухим теплым воздухом, пахнущим сеном и летом.

Внутри было темно и мягко. Светлое сено лежало высокой горкой у дальней стены, а через дыры в крыше проглядывали звезды.

Я повернулась к нему.

— Вот.

Он стоял в дверном проеме, звезды за его спиной, лицо в тени. Блестели только глаза.

— Ты сумасшедшая или мне кажется? — голос у него был хриплым.

— Сумасшедшая. Но если ты сейчас скажешь что-то еще, я убью тебя лопатой Зинаиды Павловны.

Он шагнул ко мне. Дверь за ним закрылась.

Его руки нашли мою талию в темноте и притянули. Я уткнулась носом ему в грудь и вдохнула — пот, ночной воздух, и глубже, под всем этим, теплый чистый запах, который я знала с первого дня. Мои ладони прошлись по его животу снизу вверх, футболка поехала за ними. Он поднял руки и позволил мне ее снять.

Я провела пальцами по его груди, по ребрам, по жесткой линии мышц сбоку. Я смотрела на него на речке, на крыльце, в лунном свете кладовки. Но одно дело смотреть, а совсем другое — касаться. Под моими пальцами его кожа была горячей, мышцы подрагивали от прикосновений. Мне нравилось, что его тело реагирует на мои руки так же, как мое на его. Что мы оказались на равных.

— Моя очередь, — его голос стал низким и незнакомым, и от него у меня поджались пальцы на ногах.

Он медленно потянул мою футболку обеими руками. Его пальцы прошлись по бокам снизу вверх, задевая ребра. Я подняла руки, ткань соскользнула. Я стояла перед ним в одном лифчике и юбке, ночной воздух ласкал разогретую кожу, мурашки побежали от плеч к пояснице.

Артем замер. Смотрел на меня в полутьме, где звездный свет через дырявую крышу падал полосами, как через жалюзи, и ложился мне на плечи, на ключицы, на изгиб груди.

— Что? — спросила я, потому что он молчал слишком долго.

— Запоминаю.

Одно слово, и оно ударило меня под ребра сильнее, чем любой комплимент. Он хотел помнить. И завтра, и потом, и всегда…

Его губы опустились мне на плечо. На то самое, обгоревшее, которое он мазал ромашковым кремом. Только теперь он целовал его, и мягкие горячие губы продвигались от плеча к шее, по сантиметру. Дыхание обжигало мне кожу. Я запрокинула голову и закрыла глаза.

Пальцы Артема нашли застежку лифчика. Одно движение, щелчок и бретельки соскользнули... Я подумала, что когда-нибудь убью его за это умение, ведь где-то он натренировался… но это подождет. Сейчас его ладони легли мне на грудь, бережно, осторожно, как тогда на спину с кремом. Большие пальцы прошлись по соскам, и меня прошило от макушки до колен. Я вцепилась ему в плечи.

— Еще? — спросил он мне в шею.

— Еще. И не вздумай останавливаться.

Он чуть опустился. Его губы прошли по моей груди, обхватили сосок. Горячий мокрый язык прошелся по нему полукругом. Я выгнулась и сжала его волосы в кулаке, сено подо мной зашуршало. Он целовал одну грудь, ладонью лаская вторую, его большой палец обводил круги в такт языку. От этой синхронности у меня темнело в глазах.