Его губы спустились ниже. По ребрам, по животу, горячей дорожкой к краю юбки. Руки легли мне на бедра, пальцы зацепили пояс и потянули вниз. Юбка соскользнула. Я стояла перед ним в одних трусиках, звездный свет лежал полосами на моих ногах, а его дыхание обжигало мне живот.

— Лебедев, — голос подвел, вышло тихо и рвано вместо дерзкого. — Ты несправедливо хорошо одет.

Он поднялся, и я расстегнула его джинсы. Мои пальцы тряслись.

Я Ермолова, я не дрожу! Не перед ним!

Но я дрожала, и Артем это видел. Ничего не сказал, только накрыл мои руки своими и помог. Джинсы улетели куда-то в сено.

Он стоял передо мной в одних боксерах. Полоски звездного света чертили тени по его телу, по линиям мышц, по ребрам, по темной дорожке ниже пупка. Я положила ладонь ему на живот. Мышцы под пальцами окаменели, его дыхание стало рваным. Повела руку ниже, по дорожке, по краю резинки, накрыла ладонью. Он выдохнул мне в ухо тяжело, сквозь зубы, его бедра подались вперед, в мою руку, и я почувствовала, как сильно он меня хочет. У меня все поплыло в голове.

Он перехватил мою руку и прижал губы к моим пальцам. Шепнул:

— Ложись.

Артем опустил меня в сено, мягко помогая обеими руками. Сено пружинило подо мной, но не доставляло неудобства, оно было теплое, шуршащее и пахнущее летом. Артем лег рядом на бок, его ладонь опустилась мне на живот и пошла вниз, медленно, по краю трусиков. Я приподняла бедра, и он стянул их по ногам. Лежала голая, на сене, под звездами, и мне было совсем не стыдно… Артем смотрел на меня так, будто я была единственным, что он хотел видеть в своей жизни.

Его ладони прошлись по внутренней стороне бедер, легко раздвигая мои ноги. Губы коснулись кожи выше колена. Поцелуи пошли вверх по внутренней стороне, сантиметр за сантиметром. Я сжимала сено в кулаках.

Когда его губы добрались до самого центра, мир словно свернулся в точку. Настойчивый язык ласкал меня, руки крепко держали бедра, не давая мне сжать их. Я зажмурилась, запустила пальцы Артему в волосы и невольно прижала голову ближе. Он давал мне все, что я желала. Его пальцы скользнули внутрь, вместе с языком, он нашел ритм, мой ритм, будто знал мое тело лучше, чем я сама.

Выгнулась, зажала рот ладонью и закричала в собственную руку. Горячая и тяжелая волна прошла по телу от живота к кончикам пальцев. Я дрожала, а Артем держал меня и не отпускал, пока все не утихло.

Лежала и смотрела на звезды через крышу, дышала ртом и совершенно не чувствовала собственных ног. Артем поднялся и лег рядом. Его губы нашли мои, и я чувствовала свой вкус на его языке. Мне это нравилось, сознание снова куда-то поплыло.

— Иди сюда, — позвала я.

— Алиса...

— Иди сюда. Хватит осторожничать, Лебедев. Я тебя сколько ждала.

Артем прекрасно знал, что я предохраняюсь. Как знал все, что было в моей комнате, в моей сумке, в моей жизни. Я специально не прятала — пусть помучается вопросами.

Он стянул боксеры. Я почувствовала его тело на своем, целиком, кожа к коже — горячий, тяжелый, живой. Обхватила ногами. Его дыхание сбилось у моего уха. Мне было жарко, жадно и отчаянно хорошо.

Артем замер. Лбом к моему лбу, глаза в глаза. Хотел что-то сказать, но я приложила пальцы к его губам.

Он вошел в меня, и мы оба выдохнули одновременно. Сено зашуршало. Я закрыла глаза и сжала его плечи, ощущение было острым и полным, от него перехватывало дыхание. Артем замер, давая мне привыкнуть. Его губы касались моего виска, брови, уголка рта, пока мое тело не расслабилось и не приняло его.

Первое движение — медленное, глубокое, от которого у меня выбило воздух. Он считывал мое лицо, мои вздохи, напряжение моих пальцев на его плечах. Я впилась ногтями ему в спину и притянула ближе, Артем понял, что нежничать хватит.

Темп изменился, стал глубже и жестче. Мои бедра двигались навстречу в нашем общем ритме. Его рука нашла мою, Артем переплел пальцы и прижал к сену. Я смотрела на его лицо — сжатые губы, напряженная шея, капля пота на виске — и думала: вот он. Весь мой.

Потянула его за шею и поцеловала. Поцелуй был сбивчивым, нам обоим не хватало дыхания. Бедра Артема двигались быстрее, внутри меня снова сжималась и закручивалась моя собственная невероятная вселенная. Нет, моя и его. Я стонала ему в рот, а он целовал меня, не способный оторваться.

Он приподнялся на одной руке. Его ладонь скользнула между нами, нашла ту точку, что так жаждала прикосновений, и пальцы задвигались в ритме бедер. Я не могла думать, не могла дышать. Закусила его плечо, он низко и глухо зарычал мне в шею. Мы сорвались вместе. Я чувствовала, как он дрожит, как вжимается в меня, и сама дрожала под ним, а звезды молча смотрели с потолка.

Тишина, пот и стук двух сердец…

Его лицо уткнулось в мою шею, обдавая тяжелым горячим дыханием. Моя рука расслабилась на его спине. Вес казался приятным, я не хотела, чтобы Артем двигался. Мне нравилось лежать под ним и чувствовать, как его сердце стучит мне в грудь. Знать, что оно стучит из-за меня.

Но он все же скатился набок и потянул меня на себя. Я легла на его грудь, наши ноги чуть переплелись. Колючее сено кололо бок и бедро, но мне было совершенно, абсолютно, восхитительно наплевать.

Рука Артема лежала на моей пояснице и рисовала ленивые круги.

— У меня вся спина в соломе, — пожаловалась я.

— Твоя спина вечно в чем-то. В соломе, в паутине, в ромашковом креме, в пыли. И ты все равно самая красивая.

— Ты уже это говорил. Несколько раз. У тебя кончается репертуар, Лебедев.

— Зато поводы не кончаются. Привыкай.

Он вытащил соломинку из моих волос. Потом еще одну. Потом третью.

— У тебя тут целый стог, — заметил он.

— Это потому, что кое-кто вжимал меня в этот стог с наглым энтузиазмом.

— Жалобы?

— Ни одной.

— Если что, претензии по качеству можно подать в письменном виде.

— Учту. Форма обратной связи на столе у Зинаиды Павловны, рядом с ромашковым кремом, — засмеялась я.

Его пальцы перебирали мои волосы, и каждая соломинка летела в темноту. Мне было тепло и лениво. Я слушала, как его сердце замедляется от бешеного стука до ровного ритма, но хотела слушать этот стук каждую ночь.

— Артем, — прошептала я, уткнувшись в его грудь, чтобы он не видел моего лица. — Я тебя люблю.

Его рука замерла на моих волосах.

Три слова, которые стояли у меня в горле с той ночи на диванчике. Которые я не сказала после крема, потому что прозвучало бы как благодарность. Которые не сказала после супа, потому что горло перехватило. Которые не сказала в темноте чужой кухни, потому что момент был совсем не тот.

А сейчас мы лежали в сене, пахло нами и летом, звезды смотрели через дырявую крышу, и его сердце стучало под моей щекой. Момент был настолько далек от идеального, что стал идеальным.

— Только не смейся, — попросила я. — Лучше промолчи.

Артем приподнял меня. Обеими руками обхватил мое лицо и поднял к своему. Я подвинулась, чтобы устроиться удобнее, но больше всего мне хотелось куда-нибудь провалиться. В полутьме увидела его глаза, и в них было что-то волшебное, тихое, но огромное, как небо за дырявой крышей.

— Я люблю тебя, Ермолова, — ответил он. — Давно. Дольше, чем ты думаешь.

Он поцеловал меня. Нежно, без жадности и без спешки, мир исчез, остались его губы на моих губах, его пальцы на щеках. После всего, что сегодня произошло, этот поцелуй был самым интимным, в нем заключались слова, которые мы наконец произнесли.

Я легла обратно ему на грудь и закрыла глаза. Рука Артема вернулась в мои волосы, он поцеловал меня в макушку. У меня защипало в носу, а в глазах выступили слезы.

Я проснулась от того, что солнечный луч пробился через дыру в крыше и ударил мне прямо в лицо. Теплый, яркий, пыльный от соломенной трухи, которая висела в воздухе золотыми точками.

Артем спал рядом на спине, одна рука под головой, вторая на моей талии. Сено примялось под нами и повторяло форму наших тел, как два отпечатка на снегу, только теплые, рыжие и колючие. У него в волосах торчала длинная соломина, и я осторожно вытащила ее, стараясь не разбудить.