И мне нравилось это в нем. Нравилось, и от этого было странно, потому что раньше меня привлекали совсем другие вещи. Это стало чем-то новым, по своему тихим и опасным.

— Ладно, — отозвалась я. — Прощаю. Но если еще раз уйдешь, не объяснив куда, я натравлю на тебя Виталия Петровича с феном.

Он фыркнул, и напряжение ушло. Мы сидели на жесткой лавке электрички, за окнами бежали подмосковные сосны, и солнце лежало пятнами на его лице.

— Далеко еще? — спросила я.

— Минут сорок. Потом автобус, если повезет с расписанием. Потом пешком.

— В босоножках.

Он опустил глаза на мои ноги, и на его лице появилось знакомое выражение, которое всегда предшествовало какой-то смачной подколке. Я нахально улыбнулась ему в ответ. Мне нравилось быть для него невозможной.

— В босоножках, — подтвердил он. — По грунтовке. В платье и шляпе. Мы все будем в восторге, включая и тебя.

— Простите, но я привыкла к другого рода местам!

Я тут же закусила губу, боясь, что он ответит, что не звал. Сама ведь под это подставилась…

Но он не ответил.

За окном бежала бесконечная густая зелень. Москва осталась позади, и впереди было что-то, о чем я не имела ни малейшего представления.

Я поправила шляпу и положила голову ему на плечо. Артем чуть сдвинулся, чтобы мне было удобнее. Я закрыла глаза и слушала стук колес.

Автобус оказался старой пыльной маршруткой с треснувшим лобовым стеклом и водителем, который курил в открытое окно и слушал шансон так громко, что стекла дребезжали в такт.

Мы сели на заднее сиденье, потому что остальные были заняты бабками с сумками. Маршрутка тронулась, и меня начало подбрасывать на каждой кочке. Я хваталась то за поручень, то за Артема, то за спинку переднего сиденья. Артем сидел ровно, как влитой, и каждый раз, когда меня подкидывало, ловил за локоть и возвращал на место. К десятой кочке я перестала хвататься за поручень. Зачем, если можно хвататься за Артема.

— Амортизация тут не предусмотрена? — спросила я после особенно жесткого прыжка, от которого я прикусила язык.

— Это Подмосковье, Ермолова, тут асфальт заканчивается вместе с цивилизацией.

— А ты не мог арендовать машину, как нормальный человек?

— Мог. Но тогда ты бы не узнала, что такое настоящая жизнь.

— Настоящая жизнь — это когда тебя бьет копчиком о сиденье под шансон?

— Примерно.

Через сорок минут маршрутка выплюнула нас на обочине у ржавого знака начала дачного поселка. Водитель кивнул, закурил свежую сигарету и уехал, оставив нас в облаке пыли.

Я стояла на обочине проселочной дороги, в летнем платье и босоножках, с соломенной шляпой на голове, и смотрела на то, что на карте называлось населенным пунктом. Десяток домов вдоль одной улицы, заборы из почерневших досок и кривого штакетника, огороды за заборами и чья-то коза на привязи у обочины. Коза посмотрела на меня с тем выражением, которое я уже научилась узнавать за сегодня, и которое означало полнейшее недоумение моим существованием.

— Поворот после магазина и дальше до конца, — сказал Артем. Он озирался с точно таким же лицом, как я, — лицом городского человека, который понимает, что навигатор ему больше не поможет. Только он этого не показывал, а я демонстрировала во всю.

— Вон магазин, — показала я на покосившееся здание с вывеской, на которой буква «д» давно отвалилась и получилось «Про укты».

— Тогда поворот за ним и до конца.

Мы пошли. Грунтовка была сухой, в колеях и ухабах, и мои босоножки набирали пыль с каждым шагом. Через пять минут они из белых стали рыжими, через десять — покрылись коркой земли, которая хрустела при ходьбе. Артем шагал в своих ботинках, нес обе сумки и время от времени оглядывался на меня с ухмылкой.

— Если ты скажешь что-то про босоножки, я сниму одну и убью тебя ею, — предупредила я.

— Молчу.

— Ты молчишь и ухмыляешься, а это хуже.

По дороге он сорвал с куста какой-то мелкий белый цветок, похожий на ромашку, и сунул мне за ухо, не спрашивая. Просто сорвал и сунул, будто так и надо.

— Что это? — спросила я, потрогав лепестки.

— Понятия не имею. Какой-то сорняк, наверное.

— Ты подарил мне сорняк.

— Тебе идет.

Я хотела вытащить его и выбросить, но не стала. Может, мне действительно шло?

Дорога кончилась тупиком. Перед нами встал забор из зеленого профнастила, за ним — крыша дома, верхушки яблонь и скворечник на длинной палке. Калитка была приоткрыта, и из-за нее доносились женские голоса.

Артем толкнул калитку и вошел. Я за ним.

Двор был маленький и уютный, из тех, которые показывают в передачах про дачную жизнь. Вдоль дорожки тянулись клумбы, за домом зеленели грядки, у крыльца стояла скамейка, а у стены ржавела бочка с дождевой водой. Деревянный одноэтажный дом с верандой, на которой сушилось белье. Голубое крыльцо в три ступеньки, с перилами, подкрашенными местами облупившейся краской.

На крыльце сидела женщина лет пятидесяти. Ее левая нога лежала на табуретке, обмотанная эластичным бинтом. Наверное, подвернула. Но кроме бинта, я заметила палку, прислоненную к перилам. Не костыль от вывиха, а рабочая трость с потертой ручкой, которую явно носили давно. И то, как она сидела — осторожно, прямо, будто экономила силы, — говорило не только о ноге. Рядом суетилась вторая женщина, постарше, в цветастом платье и фартуке, переставляла чашки на подносе.

Женщина на крыльце подняла голову и увидела Артема. Ее лицо вспыхнуло, и я увидела, как он похож на нее: те же темные глаза, те же скулы, та же линия рта, которая у него складывалась в ухмылку, а у нее — в мягкую широкую улыбку.

— Темочка, — воскликнула она, и это было так далеко от «Артема Лебедева, профессионального телохранителя», что я прикусила губу, чтобы не засмеяться. Темочка. Человек, который дважды спасал мне жизнь. Темочка. — Темочка, зачем приехал, я же написала, что все хорошо!

— Может ты и писала, мам, но мы несколько дней не получали, — сказал он, ставя сумки на дорожку и поднимаясь на крыльцо. Обнял ее осторожно, стараясь не задеть ногу. — Настя с ума сходит.

— Настька паникерша, я ей сто раз говорила, тут просто телефон не ловит, сеть только с крыши, а мне с ногой на крышу лезть не резон.

Она говорила быстро, горячо, руками держала его за плечи, разглядывала лицо, гладила по щеке. Он стоял и позволял ей все это.

Потом она посмотрела через его плечо и увидела меня.

Я стояла у калитки в своей соломенной шляпе, которая к этому моменту совершенно потеряла форму и свисала с одной стороны как блин. Потная, растрепанная, с пылью на щеках и сорняком за ухом.

Мать Артема посмотрела на меня, и ее лицо стало таким выразительным, что можно было снимать немое кино.

— Это Алиса, — представил Артем.

— Здравствуйте, — произнесла я и попыталась улыбнуться нормально, а не как человек, которого сорок минут трясло в маршрутке без амортизации.

Мать открыла рот, закрыла, и я видела, как в ее голове проносятся вопросы, которые она пока решила не задавать. Ее подруга в цветастом платье разглядывала меня с откровенным любопытством, прижав поднос к груди.

— Проходи, деточка, — опомнилась мать наконец. — Зина, поставь еще чашки.

Зинаида Павловна зашуршала на кухню. Мы сели на веранде, и мать расспрашивала Артема, как доехали, как Настя, как Москва. Он отвечал коротко, будто не хотел выдавать лишнего. Наверное, не хотел пугать ее, утверждая, что его работа не представляет опасности. Я пила чай из чашки с розочками и молчала. Разглядывала двор за перилами, грядки, голубое крыльцо и белье на веревке. Мир без кондиционера и без фена.

— Темочка, я бы поехала домой, но тут такая история. Сосед, Геннадий, украл мои ключи от квартиры, — пожаловалась вдруг его мама.

Артем медленно поставил свою чашку.

— Мам, как сосед мог украсть твои ключи, если ты приехала сюда из санатория?