Я смотрела на него, пока он не видел. На линию челюсти, на темные ресницы, темнее, чем следовало бы при его цвете волос, на приподнятый уголок губ, будто он и с закрытыми глазами надо мной посмеивался.

Ребенок напротив продолжал пялиться на мою шляпу. Я показала ему язык. Он засмеялся и спрятался за маму.

— Ермолова, не пугай детей, — усмехнулся Артем, не открывая глаз.

— Я не пугаю, я социализируюсь.

— В шляпе-грибке это выглядит угрожающе.

Я хотела снять шляпу и надеть ему на голову, но передумала, потому что без шляпы мне стало бы жарче, а жарче было уже некуда.

Я ехала в электричке. Впервые в жизни. Алиса Ермолова, дочь строительного магната, девушка, которая вчера стояла в золотом платье на аукционе и била людей по лицу, тряслась в пригородном поезде рядом с мужчиной, который жестоко отнял у нее фен. Рядом с мужчиной, ради которого она утром собрала сумку за двадцать минут и побежала на вокзал, даже не позавтракав.

Сегодня мне исполнялось двадцать лет, и я понятия не имела, куда еду. Но ехать я хотела именно сюда.

На третьей остановке в вагон набилось столько людей, что я перестала видеть окно.

Мы уступили места каким-то детишкам, а сами оказались в центре этого живого водоворота. Дачники с ведрами и лопатами лезли в двери, как десант на пляж, и оттесняли всех к дальней стенке. Бабка с тележкой на колесиках проехала мне по ноге, извинилась и проехала по второй. Мужик с удочками в чехле развернулся и чуть не выбил мне глаз. Чей-то рюкзак уперся мне в лопатку. Я подалась вперед и оказалась прижатой к Артему так плотно, что чувствовала его ребра через футболку.

— Извини, — буркнула я, пытаясь отодвинуться.

Отодвигаться было некуда, потому что сзади упирались удочки, справа стояла тележка, а слева была стена вагона. И, если честно, отодвигаться мне не очень-то хотелось, но это я держала при себе.

— Стой спокойно, — попросил Артем. Его подбородок оказался у моего виска, и я чувствовала его дыхание на своем ухе. — Через две остановки народ схлынет.

— А до тех пор я останусь впечатанная в тебя и сделаю вид, что это нормально?

— А что тут ненормального? Это общественный транспорт, люди прижимаются друг к другу каждый день.

— Люди — да. Я — первый раз в жизни.

Его рука нашла мою поясницу и легла туда, удерживая от качки. Теплая тяжелая ладонь поверх тонкой ткани платья. Профессиональный жест, чтобы удержать от падения, ничего личного, если бы не то, как его большой палец чуть двинулся по моей спине. Может, случайно. Может, нет. С Артемом никогда не угадаешь.

Электричка дернулась на стыке рельсов, и меня бросило еще ближе. Моя щека оказалась у его ключицы. Я почувствовала знакомый запах, и внутри у меня сжалось от того, как хорошо мне было в этом аду.

Еще недавно я бы прижалась нарочно. Посмотрела бы снизу вверх, облизнула губы и подождала, пока у него окаменеет челюсть. Я умела его доставать, разводя на поцелуи. Сейчас я просто стояла, уткнувшись в его грудь, и никуда не торопилась. Это было хуже любой провокации, потому что означало, что мне тут нравится по-настоящему.

Вчера вечером мы стояли в моей комнате и целовались. Его руки лежали на моей талии, а мои пальцы на его затылке. Я целовала его так жадно и нагло, будто мне за это платили, а он отвечал так, будто имел на это полное право, и от этого сочетания у меня подкашивались колени. Потом пришло сообщение, и лицо Артема изменилось за долю секунды. Он сказал, что ему нужно уехать, и вышел из комнаты, направляясь к себе, а я стояла у своей двери с мокрыми губами и не понимала, что происходит.

Было обидно. Зло, несправедливо обидно, потому что я только-только его получила, а он…

Рано утром он коротко объяснил, что писала ему сестра Настя. Мать пропала со связи, и нужно срочно ее проверить. Обида сдулась, как проколотый шарик. Его мать пропала, а я злилась из-за прерванной ночи, которая могла и не случиться. Молодец, Ермолова, приоритеты расставлены блестяще. Артем забирал что-то из своей старой квартиры, а я в тот момент твердо решила, что поеду с ним. Папа отпустил так легко, будто этого ждал.

Все остальное я додумывала сама, пока бросала вещи в сумку и бежала по перрону.

Мать Артема проходила курс реабилитации в санатории под Серпуховом. Артем упоминал ее диагноз, но я не запомнила, а теперь вдруг стало стыдно. Впрочем, он и не заострял внимания, не желая много обсуждать свои проблемы. Насколько я поняла по короткому пояснению, его мать с подругой отправились на дачу к последней, отдохнуть от врачей и процедур. Они оставили Насте адрес, и с тех пор настала тишина. Телефон всегда был вне зоны, сообщения не доходили.

Может, ничего страшного и не случилось. Может, просто дача в глуши и сеть еле ловит. А может, обострение, она упала, ей стало хуже, или случилось что-то, о чем я старалась не думать. Я тоже умела себя накрутить.

Народ схлынул на следующей остановке. Бабка выкатилась, мужик с удочками протиснулся к выходу, и вокруг нас появилось пространство. Рука Артема осталась на моей пояснице, и я не стала отодвигаться. Никто из нас ничего не сказал, и это было красноречивее любых слов.

Потом мы сели на освободившуюся лавку, я подтянула к себе колени и обхватила их руками, как в детстве на заднем сиденье папиной машины. За окном мелькали дачные заборы, и все это было настолько далеко от моей обычной жизни, что я чувствовала себя героиней чужого кино.

— Так куда мы вообще едем? — спросила я, толкнув его коленом. — Я запрыгнула в электричку, ты выбросил мой фен, а я даже на карте не видела, куда мы катимся.

Артем достал телефон и развернул ко мне экран. Наклонился ближе, и я старательно уставилась в карту, а не на его пальцы, которые тут же возвращали меня в воспоминания о том, как они бродят по моей спине.

— Вот, — ткнул он пальцем. — Последние координаты матери. Поселок небольшой, вот тут, южнее Серпухова. Точка стоит вот на этом доме, но координаты двухдневные, так что плюс-минус.

Я посмотрела на экран. Зеленое пятно леса, желтая полоска дороги и россыпь серых квадратиков домов вдоль одной улицы. Поселок выглядел как что-то из прошлого века, без единого большого здания или перекрестка.

— А адрес?

— «У Зинаиды Павловны, поворот после магазина и дальше до конца», — со смехом процитировал он, подражая голосу сестры.

— «Поворот после магазина и дальше до конца», — повторила я. — Шикарная навигация. Гугл-карты нервно курят в сторонке.

— В таких местах нормальных адресов не бывает. Доедем до поселка, спросим у местных, где тут Зинаида Павловна, и нас отведут за руку. В деревнях все друг друга знают.

— Ты так говоришь, будто ездил по деревням каждые выходные.

— Не каждые. Но бывал. В армии нас гоняли по таким дырам, что этот поселок покажется тебе Монте-Карло.

Электричка загрохотала на мосту, и разговаривать стало невозможно. Я смотрела в мутное окно за его плечом. Река внизу блестела, по ней ползла медленная тяжелая баржа с песком. Мост кончился, грохот утих.

— Артем, — вздохнула я, решив вывалить на него свое недовольство сразу, пока оно не пустило во мне корни. — Когда вчера ты ушел, я подумала всякое.

Он повернулся ко мне.

— Что ты передумал, испугался, решил, что такая, как я — это перебор и пора отступить, пока не поздно. Что использовал светящийся экран, как предлог.

— Я получил сообщение от сестры и поехал собирать рюкзак. Никаких других мыслей у меня не было.

— Мог бы сказать, куда едешь.

— Мог бы. Не сообразил. Виноват.

Он даже извинялся коротко и по военному. Оправданий не последовало, видимо, Артем решил, что признания вины вполне достаточно. Я вспомнила своего бывшего. Вот уж кто заполнил бы любую паузу между косяком и прощение кашей из слов.

Я смотрела на Артема и понимала, что он действительно не сообразил. Получил сообщение, переключился в рабочий режим и пошел действовать. Мозг, тело и привычки солдата. А что полураздетая девушка смотрит ему вслед, он осознал уже потом, когда было поздно возвращаться.