— Ты думаешь или знаешь?

— Предполагаю с высокой степенью уверенности.

— Да блин, это не брифинг. Мы сейчас выдернем всю морковку и оставим сорняки.

— Ермолова, за годы в армии я научился принимать решения в условиях неполной информации. Выдергиваем жесткие, пушистые оставляем.

— А если наоборот?

— Тогда возьму вину на себя.

— Как благородно.

Я выдернула первый жесткий хвостик. Из земли вылез длинный белый корень, горизонтальный и цепкий, без всякого намека на морковку. Выдернула второй — то же самое. Третий — то же. Теория подтверждалась, и Артем смотрел на меня с ухмылкой, которая означала, что он всегда прав.

— Не смей, — предупредила я.

— Я молчу.

— Ты молчишь и ухмыляешься. Это хуже, чем если бы ты сказал.

— Это мой вклад в прополку. Моральная поддержка.

Мы работали каждый со своей стороны грядки. Теплая рыхлая земля пахла так, как пахнет только земля, когда ковыряешься в ней руками — сыро, сладко и слегка противно. Я выдергивала сорняки и складывала в кучку. Руки покрывались грязью.

Артем помогал. Мышцы на его предплечьях двигались, когда он тянул сорняк, на виске блестела капля пота от жары. Он вытирал лоб тыльной стороной ладони, оставлял грязную полосу и не замечал. Я замечала. Я замечала все — как напрягаются его пальцы, когда корень не поддается, как он хмурится от солнца, как футболка натягивается на спине, когда он наклоняется. Я стояла на коленях в чужом огороде и откровенно пялилась на своего мужчину поверх морковных хвостиков. И мне было абсолютно не стыдно.

Грядка была узкая, мы работали навстречу друг другу, и расстояние сокращалось с каждой выдернутой травинкой. Когда между нами осталось полметра, наши руки начали сталкиваться. Его пальцы задевали мои, теплые о теплые, и мы оба делали вид, что это случайно. К третьему разу уже не старались.

Его рука накрыла мою на каком-то сорняке. Мы оба потянули одновременно. Я улыбалась, а его перемазанные землей пальцы все еще лежали на моих, и он не убирал их. Мне от этого прикосновения было жарче, чем от солнца.

— Тут что-то шевелится, — замерла я над подозрительным листом.

Артем перегнулся через грядку. Его лицо оказалось в двадцати сантиметрах от моего, и я видела каждую ресницу, грязную полоску на лбу, темные сощуренные от солнца глаза. Он посмотрел на лист и двумя пальцами снял с него толстую зеленую гусеницу.

И поднес к моему лицу.

— Убери!

— Она безобидная. Посмотри, какая красивая.

— Лебедев. Если ты положишь эту тварь на меня, я выдерну всю твою морковку.

— Мою морковку, — повторил он. Голос стал ниже, а в глазах появился тот самый темный блеск, от которого у меня загорелись уши. Он держал гусеницу в двадцати сантиметрах от моего носа и смотрел на меня так, будто гусеница была предлогом, а не причиной.

У меня запылали щеки, и я отвернулась, но поздно.

— Опять, — усмехнулся он. — Ермолова, это уже второй раз за два дня. В реке было от заката, а сейчас от чего? От морковки?

— Мне жарко.

— На грядке, в тени. Тебе жарко от морковки.

— Лебедев, у тебя три секунды, чтобы убрать эту тварь от моего лица, или я выдерну все, что ты посадил.

— Я ничего не сажал. Я только полол. И меняла тему ты раньше изящнее.

Я швырнула в него комком земли и попала в плечо. Он увернулся, засмеялся и отпустил гусеницу в траву, а потом вернулся к своей стороне грядки. Я видела, как он улыбается в землю и как его плечи вздрагивают от сдерживаемого смеха. Мне нравилось, что я могу рассмешить его.

Мы возились еще час. Солнце поднималось, становилось жарче. Артем стянул футболку, бросил на траву и работал без нее. Я выдергивала сорняки и смотрела на его спину, на лопатки, которые двигались под кожей, на капли пота, скатывающиеся по позвоночнику. Мне нерационально хотелось прислониться к этой спине, и от этой мысли я выдернула морковку вместо сорняка.

— Невинная жертва, — покрутила я в руке маленький кривой корешок.

— Бывает. Потери неизбежны.

К обеду мы прошли две грядки из четырех. Куча сорняков выросла до размеров небольшого стога. У меня болели руки, спина не разгибалась, а колени были черными. Я была потная, грязная, но дико гордилась собой.

Артем натянул футболку и пришел посмотреть на мою сторону. Стоял у грядки, руки в карманы, и разглядывал ровные ряды морковки, из которых я выдрала все лишнее.

— Неплохо, — оценил он.

— Неплохо? Я два часа на корточках в земле ковырялась, а ты говоришь «неплохо»?

— Хорошо. Прекрасно. Ермолова покорила морковную грядку, мир содрогнулся.

Морковка-жертва лежала рядом с кучей сорняков — маленькая, кривая, с хвостиком земли. Я подобрала ее и бросила ему в голову. Попала точно в лоб. Морковка отскочила и упала в траву.

Артем стоял и моргал. На его лбу осталось пятно земли поверх грязной полоски, которую он размазал раньше, когда вытирал пот. Теперь он выглядел как участник племенного ритуала.

— Ты сейчас бросила в меня морковкой, — медленно и угрожающе произнес он.

— Это была случайно выдранная морковка, она уже считалась жертвой. Я ее реабилитировала.

— Ты бросила мне в лоб овощем.

— И попала с первого раза. У меня талант.

Он наклонился, подобрал морковку с травы и обтер о джинсы. Посмотрел на нее, потом на меня. Откусил с хрустом, не сводя с меня глаз. Прожевал. Проглотил.

— Вкусная, — доложил он.

И от того, как он это произнес — низко, с ухмылкой, глядя мне в глаза, с грязью на лбу и моей морковкой на зубах, — у меня подогнулись колени.

— Ермолова, у тебя талант, — добавил он. — Не к бизнесу. К сельскому хозяйству.

Я хотела кинуть в него еще чем-нибудь, но под рукой были только сорняки, а сорняки летают плохо, поэтому я просто показала ему грязный средний палец и пошла мыть руки к бочке.

Артем смотрел мне вслед. Я знала это, чувствовала его теплый тяжелый взгляд между лопаток, и шла, может быть, чуть медленнее, чем нужно, чуть больше покачивала бедрами.

Я облезла.

Не слегка покраснела, а облезла, как старый забор, от которого отваливается краска лоскутами. Нос стал красным и блестящим, плечи горели так, что майка касалась кожи как наждачная бумага, а на лбу, прямо по центру, красовалась белая полоса от шляпы, которую я надевала через раз, и теперь мое лицо выглядело так, будто на нем нарисовали зебру.

Я стояла перед маленьким зеркалом в своей комнате и разглядывала масштаб катастрофы. Кожа на носу шелушилась хлопьями, плечи покрылись мелкими пузырьками, а щеки приобрели оттенок, который в палитре красок назывался бы — вареный рак.

— Мне нужен крем, — объявила я вслух, обращаясь к иконе в углу. Икона промолчала.

Нужного крема у меня с собой, разумеется, не оказалось. Он остался в Москве, потому что я собиралась за двадцать минут и думала о внешнем виде, но не о защите от солнца. Тьфу. Надеюсь, Виталий Петрович хотя бы пользуется моим феном по назначению.

Я вышла на веранду и села в кресло с таким стоном, что Лидия оторвалась от вязания и посмотрела на меня с тревогой.

— Деточка, ты красная вся. Сгорела?

— Я сгорела, обуглилась и рассыпалась пеплом. Посмотрите на мой нос. Я похожа на Деда Мороза летом.

Лидия усмехнулась и отложила спицы.

— У Зины должен быть какой-то крем, подожди. Зина!

Зинаида Павловна принесла из кухни жестяную баночку с крышкой, на которой было написано про детский крем и нарисована ромашка. Баночка выглядела так, будто ее произвели при Брежневе и с тех пор она стояла на полке, ожидая своего часа.

— Вот, деточка. Ромашковый, от всего помогает. И от ожогов, и от комаров, и от обветривания. Я им сорок лет пользуюсь.

Последнее меня знатно напугало, но проверить дату изготовления под ее грозным взглядом я не решилась. Открыла крышку. Густой белый крем пах ромашкой и чем-то аптечным.

— Спасибо, — забрала я баночку и понесла к себе.