Это прокомнаты .

Пары жили в одних апартаментах. На одной — будь она трижды проклята — кровати. А значит, со следующей ночи Макс делил спальню не со мной.

Сней .

Я стояла в коридоре нового, чужого крыла, смотрела на дверь, за которой теперь жили Снежана и Макс, и проводила с собой очередной сеанс психотерапии.

«Это картинка, — говорила я себе. — Он сам сказал. С кем угодно — картинка. Они будут спать спина к спине, выстроив вал из подушек, как цивилизованные…»

Тут моё воображение услужливо подсунуло мне, как Снежана строит подушечный вал, и я чуть не засмеялась вслух. Снежана? Вал? Эта женщина пришла туда не валыстроить .

«Прекрасно, — подумала я. — Просто прекрасно. Теперь я ревную к подушкам. К отсутствию подушек. Я ревнуюгипотетически , авансом, к ещё не построенному валу. Соболева, тебя надо госпитализировать».

Он нашёл меня, конечно. Он же обещал.

Я как раз воевала с замком новой, чужой двери — Денис тактично ушёл за чаем, дав мне «обжиться», — когда из темноты коридора возникла знакомая тень и прижала меня спиной к стене так быстро и тихо, что я даже пискнуть не успела.

— Тс-с, — выдохнул Макс мне в висок. — Камеры тутслепые . Я проверил. Логистика.

— Ты с ума сошёл, — прошептала я, и сердце почему-то заколотилось не от испуга. — Тебя ждёт твоя… изумрудная.

— Пусть ждёт. — Его лоб упёрся в мой, и весь чужой, холодный коридор разом перестал быть чужим. — Я же сказал. Кого бы мне ни всучили — вечером я окажусь там,где ты . Хоть тушкой, хоть чучелом.

— А плечи? Вентиляция?

— Подкупил Гарика, — серьёзно сказал он. — Он стоит на стрёме за углом. За батончик.Два .

Я засмеялась — тихо, в его плечо, чтобы не услышали стены, — и впервые за этот невыносимый день жадная, мелкая, недостойная профессионала ревность внутри меня наконец замолчала. Ненадолго. На один краденый вдох в чужом коридоре.

— Этоничего не меняет, — прошептала я ему. Не как угрозу. Как заклинание. Как ту самую парковку, которая на самом деле лифт.

— Вот именно, — сказал он. И наклонился ближе.

«Чудно , — успела подумать я, прежде чем перестала думать совсем. — Просто ворованно, безнадёжно, против всех алгоритмов — чудно».

Глава 20 [ Максим ] : То, чего она не видит

[ Максим ]

Я держал лицо всю перетасовку.

Это, между прочим, тяжелее, чем кажется. Бывший спортсмен умеет держать лицо — на пресс-конференциях, на разборах, когда тренер при всех объясняет тебе, какое ты сегодня было дно.

Я думал, меня уже ничем не пробить.

А потом на экран выехал Денис со своим аккуратным, выглаженным признанием: «Поменял бы. На Веронику».

И я понял, что меня, оказывается,ещё как пробить можно. Достаточно одного выглаженного парня, который вслух, на всю страну, говорит, что хочет мою…

А кого, собственно,мою ?

Вот в чём была загвоздка. Назвать её своей я права не имел.

Мы не пара — на бумаге.

Мы вообще теперь, по версии алгоритма, в разных колодах.

И всё, что я мог, — это сидеть, держать лицо и слушать, как сосед слева советует мне дышать.

Я не дышал. Из принципа. Дышать в такой ситуации — значит признать, что тебе нужен воздух. А я предпочитал делать вид, что мне ничего не нужно. Особенно —она .

Враньё, конечно.Феерическое .

Хуже всего было даже не то, что Денис её хотел. Хуже было то, что алгоритм — эта бездушная таблица, этот электронный сводник на зарплате у Марго — взял и отдал её Денису.

Я смотрел, как мою журналистку усаживают рядом с идеальным, надёжным, безопасным человеком, и впервые в жизни всерьёз прикидывал, можно ли подкупить искусственный интеллект.

Денис, к его чести, не злорадствовал. Он вёл себя достойно — что бесило отдельно. Со злорадным я бы знал, что делать.

А с достойным приходилось просто терпеть и напоминать себе, что бить партнёра соперницы на глазах у страны — плохая стратегия для человека, который пришёл сюда чинить репутацию.

Снежана рядом сияла, как начищенный самовар, и что-то ворковала мне про «нашу новую главу». Я кивал. Я даже улыбался. Картинка же. Я умею.

А сам считал минуты до вечера. Потому что вечером я собирался сделать ровно то, что обещал.

Найти её. Чего бы это ни стоило. Хоть по вентиляции.

В вентиляцию, правда, я не пролез. Плечи. Пришлось импровизировать.

Импровизация звалась Гариком и стоила два протеиновых батончика.

— А чё делать-то? — уточнил Гарик, честно жуя аванс.

— Стоишь за углом. Идёт кто — кашляешь.

— А если кашля нет?

— Изобразишь.

Гарик подумал, кивнул и занял пост с серьёзностью человека, которому впервые в жизни доверили государственную тайну. Лучший часовой в истории — кто заподозритпоплавок ?

А я свернул в тёмный коридор, где из-за угла как раз выходила она — растрёпанная, злая на заевший замок, до невозможностимоя , что бы там ни напечатал алгоритм.

Договорить «ты с ума сошёл» я ей не дал. Просто впечатал спиной в стену — в ту самую слепую зону, которую вычислил заранее.Логистика .

Я в ней внезапно стал спецом — ровно с того дня, как речь зашла о том, чтобы оказаться к ней вплотную.

— Тс-с, — выдохнул я ей в висок. — Гарик на стрёме. У нас есть… — я скользнул губами вниз, к шее, туда, где побледневшие метки ещё хранили мой почерк, — …примерно столько, на сколько хватит его фантазии изображать кашель.

— Это нечестно, — выдохнула она, но руки её уже комкали мою футболку, притягивая, а не отталкивая.

— Нечестно — это отдать тебя Денису, — сказал я ей в кожу. — А это —восстановление справедливости .

Из-за угла донёсся старательный, абсолютно неубедительный кашель Гарика — репетиция, не тревога. Но даже его хватило, чтобы я на секунду вспомнил, где мы, кто мы по версии алгоритма и сколько у нас на самом деле времени.

Мало.Преступно мало.

Вся эта дурацкая перетасовка, все алгоритмы, все Денисы и Снежаны мира схлопнулись до одного тёмного метра чужого коридора.

Я прижал её крепче — так, чтобы она почувствовала всё, что со мной творит этот метр, — и впервые за весь деньвыдохнул .

Оказывается, мне всё-таки был нужен воздух.

Просто воздухом была она.

Мои руки нашли путь под её юбку, скользнув по гладкой, тёплой коже бедра. Она вздрогнула, но не отстранилась, только глубже вжалась в стену, отдавая себя этому моменту, этому риску.

Я не целовал её. Я смотрел. Смотрел, как её губы чуть приоткрыты, как в полумраке горят глаза, как на щеках разгорелся румянец, который не имитирует ни один гримёр. Это была она. Настоящая. Моя.

Я опустился на колени.

Она замерла. Её дыхание сбилось, и я услышал тихое, удивлённое «Макс…». Я не ответил.

Я просто приподнял край её юбки и прижался губами к тонкой ткани трусиков, уже влажной от ожидания.

Она ахнула, её руки метнулись к моим волосам, но не оттолкнули, а лишь сжали пальцы, словно цепляясь за реальность.

— Максим, пожалуйста… — прошептала она, и это была мольба не о пощаде, а о продолжении.

Я медленно стянул её трусики вниз.

Я смотрел на неё снизу вверх — на её силуэт, на то, как она тяжело дышит, на то, как она смотрит на меня так, будто я — единственный человек в этом проклятом доме.

И я понял, что это то, чего я хотел. Не просто секс. Не просто удовлетворение.

Я хотел видеть её. Вот так. Открытую. Уязвимую. Потерявшую счёт времени и месту, потому что всё, что для неё существовало в этот момент, — это я и тёмный коридор.

Я прижался лицом к её теплу. Запах её возбуждения был самым сильным афродизиаком, который я когда-либо знал. Я провел языком по её складкам, и она согнулась надо мной, сдержав крик. Её колени задрожали. Я поддержал её за бёдра, прижав к стене, чтобы она не упала.