И не вторыми.

Где-то ближе к«спасибо, что живые» .

Денис с Алёной сорвали иммунитет — два робота, выигравшие испытание на доверие, потому что им нечем было не доверять.

Олег пожал им руки с уважением профессионала. Артур ликовал.

Снежану снимали с моста инженерным методом, и она уже на ходу сочиняла, как «бесстрашно боролась со стихией ради любви».

А мы с Максом стояли внизу, отстёгнутые наконец друг от друга, и тяжело дышали.

Без иммунитета. В зоне риска.

Зато живые.

— Мы продули, — констатировала я, стаскивая ненавистную каску. Волосы под ней, чувствую, устроили что-то незабываемое.

— Продули, — согласился он. — Потому что ты на каждом карабине спорила со мной вместо того, чтобы стегать.

— Я не спорила. Я уточняла.

— Ты уточняла на тридцать секунд дольше, чем длится наша жизнь на той высоте.

— Зато, — я ткнула его в грудь пальцем, — мы дошли. Оба. Целые. А это, если верить Олегу, и есть доверие. Так что, технически, испытание на доверие мы прошли. Просто медленно. С комментариями.

Он посмотрел на меня сверху вниз — растрёпанную, без каски, всё ещё с колотящимся от высоты и не только от высоты сердцем — и в его лице что-то сдвинулось.

Ушла наглость. Ушла игра.

Осталось то самое, тёмное и честное, от чего у меня внутри всё переворачивалось вернее любого верёвочного моста.

— Ты мне там поверила, — сказал он тихо. Не вопрос. — Наверху. Я видел.

— Это был стресс, — сказала я. — Стресс и инстинкт самосохранения. Я бы и Олегу поверила.

— Соболева.

— Что.

— Ты со мной два часа провисела на одной верёвке и ни разу не назвала меня «реквизитом». — Он наклонился ближе, и голос упал до того регистра, от которого у меня подгибалось всё, что ещё держалось. — Картинка так не умеет. Сама знаешь.

Я знала.

В том-то и беда, что я уже всё знала.

И когда нас в тот вечер отправили в нашу комнату — без иммунитета, на адреналине, с волосами после каски и без единого целого нерва на двоих, — я впервые за всё шоу не стала строить подушечный вал.

Не потому что забыла.

А потому что устала врать.

Хотя бы подушкам.

«Чудно , — подумала я, глядя, как за ним закрывается дверь и щёлкает замок. — Просто головокружительно, безнадёжно чудно».

Глава 14 : Чтобы отпустило

Дверь щёлкнула.

И впервые за две недели я не бросилась строить подушечный вал.

Подушки лежали где попало — там, где их раскидало ещё утром, в той, прошлой жизни, когда я ещё притворялась, что между нами линия фронта.

Я смотрела на них и понимала, что строить нечего и незачем.

Стена, которую я возводила из реквизита, иронии и слова «картинка», осталась лежать на дне верёвочного моста где-то на высоте сорока метров.

Макс прислонился спиной к двери и смотрел на меня. Молча. Без улыбки, без ямочки, без единой заготовки.

— Не смотри так, — сказала я.

— Как?

— Как будто ты уже всё решил.

— Я всё решил ещё тогда, — сказал он. — В темноте. Я просто ждал, пока решишь ты.

Я открыла рот. Закрыла.

У меня, грозы постановочной романтики, человека, который зарабатывает словами, в этот момент кончились слова.

Все.

Подчистую .

— Это ничего не значит, — выпалила я. Быстро. На опережение. — Если что между нами и… случится. Это не чувства. Это физика. Накопилось. Две недели на адреналине, в одной кровати, без выхода. Любого бынакрыло .

— Угу.

— Это как… — Я лихорадочно искала формулировку, в которой будет поменьше меня. — Как нарыв. Который надо вскрыть, чтобы зажило. Один раз. Чтобы отпустило. И завтра мы оба сделаем вид, что ничего не было, и спокойно доиграем это идиотское шоу.

— Картинка, — серьёзно кивнул он.

— Не смей, — прошипела я, — использовать против меня мои же слова.

— Тогда не давай мне такие удобные. — Он оттолкнулся от двери и сделал шаг. Один. Комната, как всегда в его присутствии, мгновенно стала меньше. — Хорошо. Один раз. Чтобы отпустило. Я согласен на любую ложь, Соболева, которая в итоге приведёт тебя ко мне. Можешь называть это нарывом. Можешь — физикой. Можешь вообще оформить как командировку.

— Ты невыносим.

— Я в курсе. Ты писала. Восемьдесят тысяч просмотров. — Ещё шаг. —Иди сюда.

— Сам иди.

— Я иду.

— Я вижу, — сказала я, и голос предательски сел на середине фразы.

Он остановился в полушаге. Так близко, что я снова, как тогда на платформе, чувствовала тепло, идущее от него, — и снова возненавидела физику, которую сама же только что объявила причиной всего.

— Последний шанс, — сказал он тихо. Уже без наглости. Совсем. — Скажи «нет» — и я отступлю. Построю тебе этот твой вал сам, своими руками, до потолка, и больше пальцем не трону.Слово .

И вот это — что он спросил, что оставил мне выход, что готов был отступить, — добило меня окончательнее любого натиска.

Человек из моей колонки так бы не сделал. Человек из моей колонки вообще был выдумкой.

А этот стоял передо мной, ждал моего слова и держал в руках мой единственный путь к отступлению — и протягивал его мне.

Я могла сказать «нет».

Я была профессионалом. У меня был репортаж, карьера, здравый смысл и десять колонок о том, как глупо терять голову в декорациях.

— Нет, — сказала я.

Он кивнул. Начал отступать.

— Я имею в виду, — я схватила его за футболку, за ту самую, на которой ещё утром остались следы моих ногтей, и дёрнула обратно, — нет,не отступай . Боже, ты издеваешься. Иди уже сюда, пока я не передумала и не написала про тебя ещё одну колонку.

Что-то вспыхнуло у него в глазах — то самое, тёмное, голодное, что я видела в темноте квеста и в финале танго.

— Вот это, — выдохнул он, — было лучшее «нет» в моей жизни.

И накрыл мой рот своим.

Дальше я перестала собирать мысли в предложения.

Это был не сценический поцелуй на публику. Здесь не было камер — то есть были, конечно, четыре штуки и человек за пультом, но мне впервые за всё шоу было абсолютно, оглушительно всё равно, что увидит страна.

Пусть смотрит. Пусть выкручивает свой детектор до упора.

Прибор всё равно не придумал шкалы для того, что сейчас происходило между мной и человеком, которого я приехала уничтожить.

Он целовал меня так, будто доказывал мне же мою неправоту — за каждое слово той колонки, за «обаяние без задней мысли», за «пусто внутри».

Руки нашли край моей футболки. Я не остановила.

Наоборот — потянулась навстречу, помогая, потому что упрямство, которое держало меня две недели, наконец сдалось и перешло на его сторону, как последний предатель.

— Если завтра, — выдохнула я ему куда-то в шею, цепляясь за остатки иронии, как за поручень, — ты хоть раз назовёшь это «логистикой»...

— Не назову, — сказал он, и его голос у моего виска был хриплым и абсолютно серьёзным. — Это что угодно, Ника. Но нелогистика .

Он подхватил меня — легко, как будто всю жизнь только этим и занимался, — и я обхватила его ногами за бёдра.

Мы даже не дошли до кровати.

Он развернулся и прижал меня спиной к стене у самой двери, и в следующий миг его рука уже рвалась вниз, стаскивая с меня футболку через голову.

Я помогала,торопливо , почти нервно, и когда ткань застряла у меня на запястьях, он не стал ждать — просто прижал мои руки над головой и прикусил мне сосок прямо через лифчик.

Я выдохнула резко, почти зло, и выгнулась ему навстречу.

— Снимай, — выдохнула я. — Снимай всё,чёрт тебя возьми .

— Сама, — хрипло ответил он, и я услышала, как он сам расстёгивает ремень одной рукой. — Я сейчас не в том состоянии, чтобы быть аккуратным.

Я спрыгнула на пол, быстро стянула с себя всё, что ещё оставалось, и в тот же момент он уже прижимал меня обратно к стене — голую, горячей кожей к горячей коже.