Тело меня не спрашивало. Оно жило отдельной жизнью — ловило в темноте его тепло, запах, ровный звук дыхания — и отзывалось так, как ему было веленоне отзываться.

Где-то внизу живота тянуло — тягуче, тёмно и совершенно неприлично, — и это не имело ни малейшего отношения ни к репортажу, ни к здравому смыслу, ни вообще к чему-либо, что я могла бы потом вписать в колонку без ущерба для остатков самоуважения.

Я лежала и злилась. На него. На себя. На полметра подушек, которые из надёжного вала вдруг превратились в издевательскитонкую преграду.

Темнота странно меняет правила: в ней почему-то проще задать вопрос, который при свете застрял бы в горле.

— Слушай, — сказала я тише, чем собиралась. — Раз уж мы всё равно тут. Что у тебя на самом деле случилось? В смысле — тогда. Скандал.

Тишина по ту сторону вала стала другой. Плотнее.

— А ты не в курсе? — наконец отозвался он. — Ты же писала. Такподробно .

— Я писала про твоё обаяние, — сказала я. — Про скандал писали все. Я просто… — Я осеклась. — Неважно.

— Договаривай. Раз начала.

— Я просто больше не уверена, что всё было так, как все написали.

Долгая пауза. Я почти слышала, как он решает, сколько мне можно.

— Спокойной ночи, Вероника, — сказал он наконец.

И это «спокойной ночи» прозвучало так устало и такпо-человечески , что я впервые за весь вечер не нашлась с ответом. Человек из моей колонки так говорить не умел. Человек из моей колонки вообще был картонным — я сама его таким нарисовала. Удобным. Плоским. Из тех, кого не жалко.

А этот дышал в темноте совсем не как картон.

Это, честно говоря, был непорядок.

Под утро — не знаю, во сне или уже нет — подушечный вал предательски съехал.

И моя рука оказалась там, где ей быть категорически не полагалось: на чужом тёплом плече.

Я отдёрнула её, как от раскалённого утюга.

Он не шевельнулся. Но я была почти уверена —почти , — что он не спит. Что лежит и улыбается в темноту своей единственной ямочкой. И что эту мелкую победу он мне ещё припомнит.

Я перелегла на самый край, вцепилась в матрас и до рассвета вела с собой строгую разъяснительную беседу о том, что тепло чужого плеча — это просто физика. Теплопередача. Школьная программа. Ничего личного.

Беседа, скажу честно, прошла так себе.

Утром под дверь подсунули конверт. Розовый. С сердечком.

«Первое испытание: расскажите, как вы познакомились, — так, чтобы поверила вся страна».

Я перечитала дважды.

Формально мы познакомились вчера. А по сути — год назад. Просто знакомство вышло заочным и, скажем так,односторонним : я написала про него колонку, он собрал досье на журналиста.

Целый год мы были знакомы ровно так, как бывают знакомы по разные стороны баррикад: он знал моё имя, я знала его слабые места.

И вот эту нежную предысторию нам предстояло превратить — на камеру, под скрипки — в историю большойлюбви .

Из всего, что имелось у нас на двоих, в наличии были год взаимной неприязни и одна ночь, поделённая подушечным валом.

«Чудно , — подумала я. — Просто чудно».

Глава 4 : Первое испытание

Утро в «Паре по расчёту» начиналось не с кофе, а спаники . Паники творческой.

Тридцать человек, накануне впервые друг друга увидевших, теперь по всем углам дома лихорадочно сочиняли, как они влюбились.

Зрелище было —закачаешься : будто кто-то согнал в одно помещение три десятка двоечников и объявил, что через час экзамен по предмету, которого не было в расписании.

Я ходила между ними и собирала материал. Точнее, делала вид, что разминаю ноги после ночи на самом краю кровати — а ночь была отдельной историей, которую я предпочла бы не вспоминать, особенно ту её часть, где моя рука оказалась на чужом тёплом плече.

На самом же деле я подслушивала. На это у менянюх .

В дальнем углу Снежана дрессировала напарника. Достался ей Гарик — фитнес-блогер с шеей шире головы и взглядом человека, который однажды посмотрел в зеркало и с тех пор не отвлекался ни на что другое.

— Нет, — втолковывала Снежана. — Ты увидел меня изамер . Понял? Замер. Время остановилось. Покажи, как ты замираешь.

Гарик замер. Получилось похоже на то, как зависает старый телефон: вроде картинка есть, а внутри уже ничего не происходит.

— Ещё раз. С чувством.

Гарик замер с чувством. Стало хуже.

— Снежана работает с тем, что есть, — вздохнула Снежана куда-то в потолок, где, по её расчётам, жил бог реалити-шоу. Камера на стене сочувственно моргнула красным глазом.

Чуть дальше Денис — тот самый, «слишком хорош, проверить на батарейки», — репетировал со своей парой, тихой девушкой по имени Алёна, и репетировал так гладко, что у меня свело зубы. Они уже знали, кто что скажет, на какой секунде он накроет её ладонь своей и куда при этом посмотрит. Безупречно.

Настолько безупречно, что я мысленно дописала в блокнот: «Денис. Батарейки на месте. Возможно, прилагается и пульт. И инструкция на трёх языках».

А парень в очках — я мысленно звала его Очкариком, потому что имена тут запоминать было нерентабельно, — со своей парой никак не мог сойтись в показаниях.

— Мы встретились в кафе, — говорил он.

— В библиотеке, — поправляла она.

— …В библиотечном кафе, — сдавался он.

— В библиотекенет кафе.

— В хороших есть.

Я поставила им мысленную галочку. Эти уйдут первыми. Амёбы не выживают в дикой природе телевидения — их съедают ещё на стадии знакомства, прямо в кадре, под аплодисменты, добавленные на монтаже.

Была ещё одна пара, на которую я смотрела с почти научным интересом: двое, знакомые трое суток и уже ведущие себя как супруги на восемнадцатом году неудачного брака. Он закатывал глаза, она поджимала губы, между ними можно было сушить бельё — такое плотное висело напряжение.

По крайней мере, хоть кто-то здесь не притворялся, что всё хорошо. Я почти зауважала.

— Ну? — Макс привалился плечом к стене рядом со мной и скрестил руки. Для камер — расслабленный, влюблённый, отпускник. Вблизи — собранный и холодный, как перед штрафным на последней минуте. — Какую версию даём?

— Только не трогательную, — отрезала я. — Меня стошнит в прямом эфире. И вотэто уже будет рейтинг, какого они тут сроду не видели.

— Хорошо. Тогда так: я тебя спас.

— От чего?

— Придумаем. Поскользнулась. Упала. Тонула. Я подоспел.

— Я не тону, — сказала я. — Я журналист. Я создаю ситуации, в которых тонутдругие . Причём с удовольствием.

— Ладно. Я вытащил тебя из горящего здания.

— Ты, с твоей-то спортивной травмой колена?

— Откуда ты знаешь про колено? — Он прищурился.

— Я о тебе писала, — напомнила я сладко. — Я знаю про тебя такое, чего не знает твой массажист. Например, что в две тысячи… неважно, ты пропустил полсезона и очень нервничал по этому поводу в одном неосторожном интервью.

Он смотрел на меня сверху вниз — это у него выходило особенно обидно, учитывая разницу в росте, которую природа явно распределяла без меня.

— Знаешь, что самое жуткое? — сказал он. — Что мне это сейчас почти польстило.

— Не привыкай. Это была угроза, а не комплимент.

— Вернёмся к делу. Нам нужно выглядеть как люди, которым друг друга хотя бы не противно.

— И твой потолок — «я тебя спас»? Серьёзно? Это сценарий из методички для второго класса. «Сильный мальчик помог слабой девочке, девочка восхитилась». Тебе сколько лет?

— Тридцать пять. И за тридцать пять лет, представь, эта схема ни разу не подвела.

— Потому что ты тестировал её на тех, кто восхищается бицепсом. Я не из них.

— Я заметил, — сказал он. — Поверь, яочень хорошо заметил.

Что-то в его тоне заставило меня на секунду замолчать. Не зло. Скорее устало. Как будто он и правда заметил — и не только отсутствие восхищения.