Не мой формат — в самом точном смысле этих слов.

И именно поэтому, написала я, он стал единственным настоящим, что со мной случилось.

Я разоблачала постановочную романтику десять колонок подряд.

А когда наткнулась на непостановочную — не узнала её и чуть не растоптала. Потому что её не показывают по телевизору. Потому что она не лезет ни в один формат.

В том числе — и в мой.

Последнюю строчку я написала и долго на неё смотрела:

«Я думала, что умею отличать настоящее от картинки. Оказалось, я умела только одно — бояться, что настоящее не влезет в мой формат. Оно и не влезло. Он не влез. И это была лучшая новость в моей жизни — которую я поняла слишком поздно, чтобы успеть сделать последний шаг».

А потом я сидела перед готовым текстом и трусила.

Потому что публиковать его было чистым безумием.

Это был конец. Не Максов — мой. Конец репутации.

Гроза постановочной романтики, циничный критик, девочка с «довольным собой тоном» — публично, на всю страну, признаётся, что развалилась на части из-за реалити-шоу. Что влюбилась, как восьмиклассница, которую монтажёр оставил в кадре сглатывать.

После такого меня в профессии можно соскребать с пола шпателем. Тем самым, которым я когда-то грозилась пройтись по его репутации.

Идеальная симметрия. Сценарист, зараза, оказался хорош.

Я бы, наверное, так и не решилась. Файл лежал бы в папке «черновики» вместе со всем, что я не сказала вслух за свою жизнь.

Если бы неГарик .

Он позвонил на третий день. Просто так. Поплавок не умел иначе.

— Привет! — жизнерадостно сообщила трубка. — Это Гарик. Я тут номер у редакторши выпросил. Ты как? Ешь нормально? А то у тебя лицо было голодное на финале.

Я засмеялась — впервые за неделю.

— Ем, Гарик. Йогурт.

— Один йогурт — это не еда, — строго сказал Гарик. — Это грусть с ложкой. Я тебе батончиков пришлю. У меня их теперь… ну, было много, но я Максу всё оставил. — Пауза. — Слушай. Ты не подумай, что я лезу. Я просто звоню сказать. Ты там, на мосту… ты же первая пошла. Я видел.

Я замолчала.

— Все говорят, ты его использовала, — продолжал Гарик простодушно. — А я думаю — кто использует, тот первый над пропастью не шагает. Использовают спокойно, по расчёту, с земли. А ты полезла. К нему. Боясь высоты. Я-то помню, как ты на вышке белела. — Он помолчал. — Так что, по-моему, все говорят неправду. И ты тоже зря молчишь. Если правду никто не говорит — пусть хоть кто-то один скажет, нет?

Поплавок. Безмятежный, простой, ничего не понимающий в драматургии, монтаже и «решающих моментах» поплавок только что сформулировал то, на что у меня не хватало смелости три дня.

Если правду никто не говорит — пусть хоть кто-то один скажет.

— Гарик, — сказала я медленно. — Ты опять гений.

— Не, — скромно ответил он. — Я просто звоню по-человечески. Такбатончики слать?

— Шли, — сказала я. И, не дав себе передумать, потянулась к ноутбуку.

Я отправила статью не Льву Борисовичу — он бы её зарезал или, хуже, переписал в «перчинку».

Я отправила её в маленькое честное издание, где когда-то начинала, где ещё помнили журналистку Соболеву до того, как она стала грозой постановочной романтики.

Приложила короткую записку: «Без правок. Целиком илиникак ».

И, прежде чем смелость, занятая у поплавка, успела закончиться, нажала «отправить».

Курсор моргнул. Письмо ушло.

Я откинулась на спинку стула — в пустой квартире, с засохшим цветком и одиноким йогуртом, теперь уже точно последним, — и впервые за две недели выдохнула по-настоящему.

Я ничего не ждала. Ни ответа, ни прощения, ни звонка в дверь. Этот мост я уже прошла, сорвалась и не долетела.

Макс, скорее всего, не прочтёт. А прочтёт — не поверит. И будет в своём праве.

Я отправила это не ради него.

Я отправила это потому, что за весь сезон наврала всем — стране, камерам, Денису, редактору, Снежане, Максу, себе. И мне до дрожи хотелось хоть раз сказать правду вслух.

Под своим именем. Без иронии. Без формата.

Хотя бы один текст. Хотя бы последний.

«Чудно , — подумала я, глядя на пустой экран, где только что лежало моё сердце, разложенное на абзацы. — Просто честно, поздно, никому уже не нужно — и впервые по-настоящему моё. Чудно».

И пошла встречать курьера с батончиками. Потому что поплавок был прав: один йогурт — это не еда.

Это грусть с ложкой.

Глава 32 [ Максим ] : То, что осталось

[ Максим ]

Я выиграл.

Не шоу — шоу взяла семейная пара, и поделом. Но всё остальное я выиграл подчистую.

Страна была на моей стороне. Преданная звезда, которую коварная журналистка развела на чувства ради сенсации, — да об этом мечтает любой пиарщик.

А мой пиарщик не мечтал — мой пиарщик праздновал. Костя приехал ко мне через день после финала, разложил на столе телефон, планшет и распечатки, как полководец — карту, и сиял так, что хоть от сети отключай.

— Ты понимаешь, что произошло?! — Он тыкал в графики, которые для меня все были на одно лицо. — Тебя ЖАЛЕЮТ! Тебя любят! Рейтинг сочувствия — вот, смотри, вертикаль вверх! Та колонка «пусто внутри» — похоронена! Теперь ты не пустышка, Макс, ты — жертва большой любви и подлого обмана! Это не репутация. Это золото в слитках!

— Угу, — сказал я.

— Я уже набросал план! — Костя был не остановить. — Большое интервью: «Я открыл сердце — а оно оказалось сюжетом». Слеза в кадре необязательна, но желательна. Дальше — ток-шоу. Потом — благотворительность, «звезда, которой больно, помогает другим, кому больно». И — слушай, гениальное — линейка мерча. Худи с надписью «Не пустышка». А?

Я посмотрел на него. На худи «Не пустышка», которое он уже мысленно отшивал тиражом.

— Костя, — сказал я. — Ты сейчас предлагаешь мне сделать из того, что со мной случилось, формат.

— Конечно! — обрадовался он, не уловив ничего. — Отличный формат! Продаваемый!

Я кивал. Костя был прав по всем пунктам своей профессии.

Я приехал на это шоу чинить имя — и починил его так, как не снилось ни одному пиар-плану. Меня отмыли начисто. Превратили из «обаяния без задней мысли» в трагического героя, которому страна несёт сочувствие вёдрами.

Идеальный результат.

И полная, абсолютная, гулкая пустота внутри.

Смешно. Год назад одна журналистка написала, что внутри у меня пусто.

Я бесился, доказывал, ехал на дурацкое шоу опровергать. А теперь сидел в своей идеально отмытой репутации, среди Костиных графиков и воображаемых худи, — и впервые понимал, что она, кажется, была права. Только пусто стало не до неё.

Пусто сталопосле .

Дом у меня большой. Раньше казался нормальным. Теперь — гулким.

Я ловил себя на идиотских вещах.

Покупал два круассана по утрам — по привычке отдавать лучший. Второй черствел на столе.

Просыпался среди ночи от тишины — потому что рядом не было ровного, чуть свистящего на вдохе дыхания, к которому я успел привыкнуть за пару месяцев.

Заходил на кухню и ловил себя на том, что жду, когда кто-то начнёт ругаться с тостером.

Никто не ругался. Тостер работал безупречно. Это бесило отдельно.

А ещё у меня осталась коробка батончиков. Целая империя, завещанная Гариком.

Я их не ел. Просто они стояли на кухне — нелепые, протеиновые, как памятник единственному человеку на том шоу, который сказал мне правду в лицо.

«Так не ненавидят, парень. Так берегут».

Гарик, кстати, иногда писал. Безмятежные сообщения ни о чём: «как ты», «поел?», «у нас с энергиями всё совпало, женимся».

Я отвечал коротко. Один раз он написал: «А ты Нике звонил?» Я не ответил. Он понял и больше не спрашивал.

Поплавок, а тактичнее всех моих знакомых.