Очень убедительная синяя искра.

Где-то в глубине дома взвизгнули. Потом ещё раз. Потом чей-то голос отчаянно заорал: «Я снимаюсь! Слышите?! Выпустите меня, я снимаюсь!» — и я поняла, что прямо сейчас, в этой темноте, кого-то из двенадцати пар вычёркивают из списка.

Не голосованием. Просто человек решил, что любовь и приз не стоят вот этого конкретного латексного господина с искрящейся палкой.

Я бы его поняла. Я сама была близка.

Актёр сделал шаг. Шокер затрещал ближе.

И вот тут я перестала быть журналистом, скептиком, грозой постановочной романтики и автором десяти язвительных колонок.

Я стала просто человеком в темноте, к которому идёт двухметровый кошмар с электричеством в руке.

Я дёрнулась назад и врезалась в Макса.

Дальше всё случилось быстро и одновременно очень, очень медленно.

Его рука обхватила меня поперёк живота, и я невольно вогнулась, потому что его ладонь легла точно туда, где под тонкой тканью уже начинал гореть живот.

Тепло его тела просачивалось сквозь мою рубашку, и мне показалось, что я таю прямо у него в руках.

Вторую руку он выставил вперёд, заслоняя нас обоих, и шагнул так, что между мной и треском оказался он. Весь. Целиком. Стена.

— Я держу, — сказал он мне на ухо. Низко, ровно, без капли той отрепетированной лёгкости. — Не дёргайся. Я тебя не отпущу.

И страх — вот что унизительно — никуда не делся. Он просто… сместился.

Перестал быть про Актёра и стал про то, что я чувствую спиной всё его тело. Каждый сантиметр.

Что его рука лежит у меня поперёк живота, удерживая, и ладонь у него горячая даже сквозь ткань.

Что его дыхание шевелит мне волосы у виска.

Что сердце у него под моей лопаткой бьётся быстро — быстрее, чем у человека, который «просто следит за реквизитом».

Актёр затрещал шокером прямо перед нами.

Я вжалась в Макса сильнее, до глупого, до конца, и почувствовала, как он замер на секунду, а потом его рука на моем животе чуть сжалась, а бедро, прижатое к моим ягодицам, неуловимо подалось вперед. Я услышала его сдавленный вдох — не от страха, а от сдерживаемого усилия.

— Ника, — сказал он. Не «Соболева». Ника. — Посмотри на меня.

Я повернула голову. Он наклонился.

В кромешной темноте я не видела почти ничего — но его лицо было так близко, что я различала и щетину, и ту самую ямочку, которой сейчас не было, потому что он не улыбался.

Он смотрел на мой рот. Я знала это, хотя не видела. Чувствовала — кожей, той самой, что весь страх перевела в совершенно другое топливо.

Я уже представляла, как его губы коснутся моих, как он будет меня целовать здесь, в этой темноте, и эта мысль была настолько сладкой и запретной, что я чуть не застонала вслух.

Если бы он сейчас наклонился ещё на сантиметр...

Треск отдалился. Актёр, выполнив свою смену по нагнетанию, удовлетворённо растворился в темноте искать новую жертву. Где-то впереди снова загорелся зелёный указатель.

А мы стояли. Вжавшись друг в друга. В темноте, где не было ни одной видимой камеры. Где не для кого было играть.

И всё равно не отпускали.

— Путь открыт, — сказал наконец Макс. Голос у него был хриплый.

— Открыт, — согласилась я. Мой был не лучше.

Никто не двинулся ещё секунды три.

Эти три секунды я потом буду вспоминать чаще, чем готова признать даже самой себе.

Потому что в эти три секунды я чувствовала не просто его тело — я чувствовала его желание. Оно было таким же густым и реальным, как темнота вокруг нас, и я знала, что он чувствует моё в ответ.

И это было страшнее любого Актёра с шокером

Остаток квеста мы прошли молча и слаженно — как пара, которая, чёрт возьми, действительно неплохо соображает на двоих.

Загадки сыпались — мы их щёлкали.

Он подсаживал меня там, где надо было перелезть; я орала ему направление, когда из бокового коридора выскакивал очередной Актёр.

Один раз я даже почти не завизжала. Прогресс.

Когда стальная дверь на том конце наконец уехала вверх и нас выплюнуло на свет — растрёпанных, в саже, с колотящимися сердцами, — Артур уже ждал с секундомером и сияющей улыбкой.

— Восемь минут сорок! — объявил он. — Пока — лучшее время дня!

Зрители за ограждением аплодировали.

Я щурилась на свет и пыталась вспомнить, как дышать ровно, а не так, будто меня держал двухметровый кошмар.

Хотя держал меня не кошмар. С кошмаром было бы проще.

Снежана с Гариком вышли следующими — она с разводами туши и лицом женщины, которая больше никогда. Кто-то так и не вышел: я слышала, как Алина вполголоса передавала по гарнитуре, что «двое снялись, ещё одну пару увозим, девушке плохо». Двенадцать стремительно превращалось в деcять.

А Макс стоял рядом, отряхивая с плеча искусственную паутину, и упорно на меня не смотрел. Что, учитывая, как несколько минут назад он смотрел на мой рот в темноте, было почти оскорбительно.

— Эй, — сказала я тихо, пока нас не утащили в исповедальню рассказывать о пережитом. — Там, внутри. Это была…

— Не говори «картинка», — перебил он, всё ещё глядя в сторону. — Хоть раз. Не говори «картинка».

Я закрыла рот.

Потому что я как раз собиралась сказать «картинка». Это было единственное безопасное слово, которое у меня оставалось.

А он только чтозабрал у меня и его.

От автора:

Дорогие мои, добро пожаловать в наш аквариум!

Целых семь глав вы слушали только Нику — но у нас, на минуточку, презумпция невиновности. Поэтому следующая глава — от лица Макса. Да-да, того самого «обаяния без задней мысли». Сейчас он изложит, как всё было «на самом деле», и предупреждаю честно: скромности в этом мужчине примерно как воды в пустыне.

Пристегнитесь. Слово предоставляется защите.

Ваша Кира

Глава 8 [ Максим ] : По другую сторону вала

[ Максим ]

Меня зовут Максим. И до этого дурацкого шоу я ненавидел ровно одного человека на свете — осознанно, прицельно и почти с удовольствием.

Веронику Соболеву.

Так что, пока она там, по свою сторону подушечного вала, мучается журналистской совестью, я расскажу, как всё было на самом деле. С моей стороны. Без скрипок и без её любимого слова «картинка».

На шоу меня привёл не «алгоритм любви».

На шоу меня привёл Костя — мой агент, человек с телефоном вместо лица и таблицей вместо души.

— Тебе надо, чтобы страна снова тебя полюбила, — заявил он, расхаживая по моей кухне, как тренер по раздевалке после слитого матча.

— Страна меня любит, — сказал я. — Просто временно отвлеклась.

— Страна тебяхоронит . Два контракта уже соскочили. Спонсоры читают газеты, а газеты пишут, что ты… скажем мягко, не подарок.

— И что ты предлагаешь? Извиниться?

— Хуже. — Костя ухмыльнулся. — Влюбиться. На камеру. Страна обожает три вещи: щенков, парады и мужика, который теряет голову. Один сезон романтического шоу — и полстраны забудет ту историю.

Я бы послал и его, и шоу.

Деньги мне не нужны: бизнес после футбола я сколотил так, что могу не улыбаться никому до конца жизни. Но было одно «но», из-за которого я сказал «да».

Я не люблю проигрывать. А по очкам я тогда проигрывал — и не сопернику, а версии себя, которую слепили чужими руками. Бойко, в один голос, и громче всех — одна едкая колонка с подписью«В. Соболева» .

Так что план у меня был простой: прийти, ослепить камеры, забрать назад своё имя и уйти, не вспотев. Нравиться я умею. Это, в отличие от мнения Соболевой, во мне работает безотказно.

Знал бы я, кого мне выдаст «алгоритм», — забрал бы заявление и ушёл через окно.

Её лицо я знал наизусть. И — внимание — не из интернета.

В интернете её не было. Подпись есть, фотографий ноль — будто человек принципиально живёт без отражения.