«Чудно , — подумала я. — Допрос телами. Как раз то, чего мне сегодня не хватало для полного счастья».

Сначала маэстро мучил всех скопом.

Снежана взялась за дело с энтузиазмом женщины, которая перепутала танго со съёмкой для рекламы духов.

Она выгибалась, стреляла глазами и заламывала Гарика так, будто он не партнёр, а штатив.

Гарик честно пытался не уронить ни её, ни себя. Получалось у него примерно одно из двух.

— Девушка! — страдал Эдгар. — Это страсть, а не охота на крупную дичь! Меньше зубов!

Денис с Алёной танцевали технически безупречно и абсолютно мёртво — как будто два очень вежливых робота исполняют инструкцию «изобразите близость, пункт 4.2».

Эдгар на них даже не кричал. Эдгар на них тихо горевал, что куда страшнее.

А потом он дошёл до нас.

Мы с Максом встали в позицию — то есть он положил руку мне на спину, я положила руку ему на плечо, и мы замерли на расстоянии, на котором обычно стоят люди в очереди к стоматологу: близко, но исключительновынужденно .

Эдгар смотрел на нас долго. Скорбно. Как на закрытый гроб.

— Это, — наконец произнёс он, —антоним страсти.

— Спасибо, — сказала я. — Мы старались.

— Вы держите друг друга так, будто делите один зонт. Из вежливости. Под дождём, который вам обоим, в общем-то, безразличен. — Он обошёл нас по кругу. — Между вами должно искрить. А между вами — протокол. Накладная. Акт приёма-передачи.

— Маэстро, — вкрадчиво начал Макс, и я почувствовала, как его ладонь чуть напряглась у меня на спине, — а если между партнёрами не искра, а, скажем так, сложная история?

— Тогда, — Эдгар поднял палец, и глаза его впервые за утро зажглись, — это лучшее танго на свете. Танго — это не любовь, юноша. Танго — это «я тебя ненавижу и не могу отпустить». Это война, в которой оба проигрывают и оба не хотят, чтобы она кончалась. — Он посмотрел на нас с внезапной надеждой. — У вас ведь есть война?

Мы с Максом переглянулись.

— Есть, — сказали мыхором .

Впервые за всё утро Эдгар улыбнулся.

— Прекрасно, — выдохнул он, как врач, нащупавший пульс там, где уже не надеялся. — Прекрасно. Тогда не играйте страсть. Деритесь. Только под музыку. Остальное тело сделает само. — Он хлопнул в ладоши. — Дальше готовитесь сами. Зал ваш до вечера. Желательно — без жертв.

Без жертв не обошлось.

Первой жертвой пало моё чувство собственного достоинства.

— Веди, — буркнула я, когда мы остались в зале одни — то есть с нами, камерами и нашей знаменитой войной.

— Я и веду.

— Ты тащишь. Это разные вещи.

— Я тащу, потому что ты упираешься, как коза на верёвке.

— Я не упираюсь. Я сохраняю остатки контроля над ситуацией.

— Вот именно. — Он остановился, отпустил меня и посмотрел сверху вниз тем своим фирменным взглядом, от которого у нормальных женщин подгибается всё, а у меня — только терпение. — В этом вся проблема, Соболева. Ты всё время пытаешься вести. Везде. В разговоре, в кадре, в собственной голове. А в танго ведущий один. И сегодня, — он снова шагнул ко мне, — это, к твоему великому несчастью, я.

— Какая удача для тебя, — сказала я. — Хоть где-то.

— Расслабь плечи.

— Они расслаблены.

— Они у тебя на уровне ушей. Ты сейчас не танцуешь, ты обороняешь крепость.

Он зашёл сзади — близко, слишком близко — и положил ладони мне на плечи. Тёплые. Тяжёлые. И медленно, без нажима, потянул вниз. Плечи, предательницы, послушались мгновенно — его, не меня.

— Вот, — сказал он тихо, у самого моего виска. — Видишь. Можешь не воевать. Иногда.

Я не ответила.

Потому что отвечать было нечем — весь мой словарный запас в этот момент эвакуировался куда-то в район того самого низа живота, про который я обещала себе больше не вспоминать.

А потом мы наконец стали танцевать.

И вот тут случилось то, чего так ждал Эдгар и так боялась я.

Мы перестали играть.

Мы просто продолжили нашу войну — ту же самую, что вели с первого дня, — но под музыку, телами, без слов.

Я наступала — он отбивал. Он притягивал — я выгибалась прочь, ровно настолько, чтобы он притянул сильнее.

Каждый шаг был подколкой. Каждый разворот — «последнее слово». Мы не изображали страсть.

Мыспорили . Просто очень, очень близко.

И в какой-то момент музыка свела нас в финальную фигуру: он притянул меня за поясницу, резко, рывком, я откинулась назад на его руке — и замерла, потому что лицо его оказалось в сантиметрах от моего, его дыхание мешалось с моим, а в глазах не было ни капли той отрепетированной лёгкости.

Только тёмное, тяжёлое, очень честное.

Музыка кончилась.

Мы — нет.

Он держал меня в этом откидывании, и я держалась за него, и ни один из нас не выпрямился. Его взгляд упал на мой рот. Знакомая траектория. Та же, что в темноте. Только теперь — на свету. Без актёра с шокером. Без оправданий про сквозняк.

«Вот оно, — мелькнуло у меня. — Сейчас. И я не отстранюсь. Опять».

Он наклонился...

— Ой! Извините! — пропел голос Алины, и дверь распахнулась так не вовремя, как умеют только редакторы реалити. — Я не помешала? Маэстро просил передать порядок выступлений! Вы — последние! Гвоздь программы!

Макс выпрямил меня — медленно, аккуратно, будто ставил на место что-то хрупкое и дорогое.

Лицо его уже было спокойным. Только пальцы на моей пояснице задержались на полсекунды дольше, чем требовала любая, даже самая страстная хореография.

— Спасибо, Алина, — сказал он ровно. — Записали.Гвоздь так гвоздь.

Главное — не последний. И не в крышку.

Алина упорхнула.

Я отступила на шаг. Потом ещё на один.

Сердце колотилось так, что его, наверное, слышали все четыре камеры и человек за пультом детектора, который сегодня, я уверена, без всякой инструкции выкрутил бы стрелку за сто.

— Завтра выступаем, — сказала я, и голос предательски сел.

— Завтра, — согласился Макс.

И добавил, уже мне в спину, тихо, так что монтаж ни за что не поймает:

— И завтра, Соболева, нас никто не перебьёт.

Глава 11 : На свету

Золотой зал к вечеру превратили в храм страсти.

Свет приглушили до медового, по периметру расставили свечи (опять лампочки, я проверила — профессиональная деформация), а в центре оставили круг паркета, на котором девять пар по очереди должны были доказать стране, что между ними горит.

Зрители расселись по краю.

Эдгар занял кресло судьи с видом человека, готового либо аплодировать стоя, либо умереть от стыда — третьего он не признавал.

Мы с Максом были последними.Гвоздём программы.

Я весь день старательно не думала о том, чем закончилась наша репетиция, и о том, что он сказал мне в спину.

Получалось примерно как у человека, которому велели не думать о белой обезьяне.

Обезьяна танцевала танго и улыбалась одной ямочкой.

Первой вышла Снежана.

Надо отдать ей должное: выглядела она сногсшибательно.

В красном, с разрезом до самого «как это вообще держится», она вплыла на паркет под драматичный аккордеон — и устроила настоящий мастер-класс по тому, как изобразить страсть, ни на секунду её не испытав.

Она стреляла глазами в камеру. Закидывала ногу на Гарика, как на тренажёр.

Откидывалась так глубоко, что я начала переживать за её позвоночник и за бедного Гарика, на котором всё это держалось и который смотрел на партнёршу с ужасом грузчика, которому вручили антикварную вазу.

Зрители хлопали. Снежана была эффектной. Снежана была красивой.

Снежана былапустой , как студийный павильон в выходной.

— Технично, — сказал Эдгар, когда музыка стихла. И замолчал.

Это «технично» он произнёс тем тоном, каким говорят «ну, хотя бы не уронил».

Снежана улыбнулась так, будто ей вручили «Оскар», и уплыла, на ходу метнув в меня взгляд: «попробуй переплюнь».