«Пока можешь» мне очень не понравилось.

— Внимание, шесть пар! — Артур возник в финале вечера, свежий и беспощадный, как прогноз дождя на единственный выходной. — Вы прошли страх, страсть и высоту. Пришло время…глубины .

За его спиной на экране вспыхнула тёмная гладь огромного бассейна — с конструкциями, уходящими куда-то вниз, в синюю муть.

— На следующей неделе мы ныряем! — провозгласил он. — Испытание на задержке дыхания. Вдвоём. Под водой. Там, дорогие мои, нельзя ни поспорить, ни сострить, ни даже толком закричать.

Зал загудел.

Снежана позеленела примерно в цвет будущей воды и схватилась за волосы, как за единственное, что у неё в этой жизни осталось.

Гарик, наш поплавок, наоборот, заметно приободрился — впервые за вечер ему пообещали стихию, в которой он не утонет по техническим причинам.

А я ждала.

Ждала, что Макс, как обычно, наклонится к моему уху и выдаст что-нибудь невыносимое — про то, что подышит за меня, что глубина — его стихия, или ещё какую-нибудь наглость, от которой я привычно захочу егопридушить .

Он молчал.

Я покосилась на него.

Макс смотрел на экран — на эту синюю муть, уходящую вниз, — и впервые за всё шоу на его лице не было ни ямочки, ни усмешки, ни единой заготовки. Челюсть напряглась. Кадык дёрнулся.Один раз.

— Эй, — тихо сказала я, толкнув его локтем. — Ты чего притих? Обычно к этому моменту ты уже отпускаешь три остроты и одну угрозу.

—Берегу , — отозвался он, не отрывая взгляда от воды. Голос ровный. Слишком ровный. Я этот тон знала наизусть — сама им на вышке врала про «тон слоновая кость».

И вот тут я, гроза реалити, специалист по чтению чужих лиц, с удивлением поняла, что впервые за три недели чего-то про Максане знаю .

Что-то, что пряталось под всей этой наглостью. Что-то, связанное с тёмной, уходящей вниз водой.

«Чудно , — подумала я, переводя взгляд с напряжённого лица Макса на синюю муть экрана. — Просто глубоко, мокро и совершенно неожиданно чудно. Кажется, на этой неделе нырять придётся не только вводу ».

Глава 16 : Кто кого спасает

За три недели в этом аквариуме я успела выучить про Макса много нового.

Что он отдаёт лучший круассан и берёт подгоревший.

Что по утрам молчит, пока не выпьет кофе.

Что в темноте, на адреналине, на высоте сорока метров он спокоен, как удав на пенсии.

Что человек, которого я когда-то расписала «обаянием без задней мысли», прячет под этим обаянием куда больше, чем я готова была признать в печати.

Но того, что я узнала про него у бортика бассейна, не было ни в одном досье. Ни в моём. Ни в его.

Макс боялся воды.

Поняла я это не сразу. Сначала просто заметила, что он какой-тоне такой .

Нас привели к огромному крытому бассейну — тёмному, глубокому, с уходящими под воду конструкциями, между которыми, по замыслу продюсеров, мы должны были, задержав дыхание, отыскать и собрать на время всякую ерунду: ключи, замки, цифры от кода.

Вдвоём. На одном вдохе. Романтика по версии людей, которым за неё платят.

Все занервничали — нормально, по-человечески. Снежана при виде воды схватилась за волосы, как за тонущего ребёнка. Гарик помрачнел, прикидывая собственную плавучесть.

А Макс замолчал.

Просто замолчал. Никакой развязности, никаких подколок, никакого «дышать будешь через меня».

Он стоял, смотрел на тёмную гладь, и я, которая три недели изучала это лицо профессионально, увидела то, чего раньше не видела ни разу: он сглотнул.Один раз.

— Эй, — тихо сказала я, подходя. — Ты чего?

— Ничего. — Голос ровный. Слишком ровный. — Готовлюсь.

— Ты белый.

— Это освещение, — сказал он. — Тон «слоновая кость».

Я узнала собственную отмазку с вышки. И вот тут всё поняла.

Вытащить из Макса правду оказалось сложнее, чем из проворовавшегося чиновника. Но я, на минуточку, делаю это профессионально.

— Рассказывай, — сказала я, когда нам дали десять минут «освоиться» и я утянула его в дальний угол, подальше от петличек, под шум фильтров. — Что с водой?

— Ничего с водой. Вода как вода.

— Макс. Я видела, как ты шёл на двухметрового актёра с шокером. Я видела, как ты висел над пропастью и ещё успевал острить. А тут стоишь, будто перед тобой не бассейн, а очередь в налоговую первого апреля. Колись.

Он долго молчал. Смотрел на воду. А потом сказал — тихо, отрывисто, как человек, вынимающий занозу, давно вросшую в кожу:

— Мне было восемь. Озеро. Заплыл за буйки — герой. Свело ногу. Ушёл под воду. Никто секунд тридцать не замечал. — Он пожал плечами, будто это пустяк, но кадык опять дёрнулся. — С тех пор глубина и я… не дружим. Плавать я научился. Заставил себя. Но вот это, — он кивнул на тёмную толщу, — когда не видно дна и надо нырять… Это другое.

Я смотрела на него и понимала, что вижу то, чего не видел никто. Ни фанаты, ни Костя, ни пресса. Ни я — та, что год назад писала, будто внутри у него пусто.

Внутри у него было не пусто.

Внутри у него был восьмилетний мальчишка, который до сих пор тонул.

— И ты молчал, — сказала я.

— А что я должен был? — Он наконец посмотрел на меня, и в глазах мелькнула злая беспомощность. — Объявить на всю страну, что звезда боится лужи? Меня и так полстраны считает пустышкой. Спасибо одной журналистке.

Удар был заслуженный. Я приняла его молча.

— Ладно, — сказала я, закатывая рукава, которых на купальнике не было, но жест важен. — Слушай сюда,герой . Теперь ныряю я.

Это был, не побоюсь сказать, лучший момент моей карьеры на этом шоу.

Потому что три недели этот человек куражился надо мной на каждом шагу.

«Ты дрожишь». «Ты белая». «Держись за мой рукав».

Три недели я глотала его наглость, как горькую микстуру, и втайне мечтала о реванше.

Реванш настал. И я собиралась распробовать его до самого дна.

— Посмотри на меня, — сказала я емуего же голосом, с той же возмутительной снисходительностью, с какой он вчера командовал мной на вышке. — Не на воду. На меня.

— Соболева…

— Тш-ш. Не перебивай инструктора. — Я поправила воображаемый свисток на воображаемом шнурке. — Значит, так. Дышим глубоко. Держимся за меня. Не паникуем. А если станет страшно — а станет, ты на свою физиономию глянь — смотришь на меня и думаешь о хорошем. О том, например, как ты завтра будешь делать вид, что ничего этого не было.

— Я тебя ненавижу, — сказал он, но в голосе впервые за утро мелькнула жизнь.

— Знаю. Единственное, в чём мы пока совпали честно. — Я выдержала паузу и добила: — Не бойся. Я тебяне отпущу . Я в этом, говорят, начинаю специализироваться.

Он узнал свои слова. Конечно, узнал. И — впервые за всё утро — слабо, криво, но усмехнулся.

— Издеваешься.

— Цежу реванш по капле. Растягиваю удовольствие, как продюсеры — вылеты. — Я взяла его лицо в ладони, и весь окружающий цирк — камеры, Снежана, Артур с секундомером — отъехал куда-то на задний план. — Эй. Серьёзно. Я тебя вытащу. Что бы там ни было на дне. Договорились?

Что-то в его лице медленно отпускало — узел, завязанный, кажется, ещё с тех самых восьми лет.

— Договорились, — сказал он тихо. И добавил, уже почти прежним, нахальным тоном: — А «дышать через тебя» оставь на потом. У меня на этот счёт были планы.Подробные .

— Невыносим, — сказала я.

Но улыбнулась. Потому что если он шутит — значит, отпустило. Хотя бы на сантиметр.

Вокруг тем временем разворачивалась обычная симфония позора, и я, не скрою, черпала в ней силы.

Снежана отказалась мочить голову категорически. Она ныряла, держа подбородок над водой с упорством броненосца на параде, и в итоге собирала свои ключи методом «потыкать ногой и понадеяться». Укладка осталась цела. Результат — нет.