Они финишировали первыми. Под аплодисменты. Жена немедленно сообщила, что он всё равно шёл слишком медленно.

Гарик с чакра-девушкой довериться друг другу даже не пытались. Они доверились вселенной.

Завязали глаза Гарику. Чакра-девушка вместо команд просто… напевала. Что-то медитативное, без слов.

— Я по вибрации, — пояснил Гарик, бредя на звук с блаженной улыбкой. — Она гудит — я иду. Перестала гудеть — стою.

— Это так не работает, — заметил Артур.

— У нас работает, — безмятежно отозвалась чакра-девушка, не переставая гудеть.

И ведь работало.

Гарик прошёл полосу, ориентируясь исключительно на гудение партнёрши, врезался всего в два препятствия (оба раза философски заметив «вселенная подсказывает, что тут стена»), и финишировал с видом человека, который только что прошёл духовную практику, а не полосу с поролоновыми бревнами.

А потом настала наша очередь. И вот тут вся студия как-то подобралась.

Я физически почувствовала, как на меня смотрят. Не как раньше — с интересом, — а с опаской.

Так смотрят на человека, который оказался не тем, за кого себя выдавал.

Журналистка под прикрытием.

Та самая, что «развела звезду на роман». Теперь каждый мой шаг читался через этот заголовок.

— Ей-то точно завяжут глаза? — громким шёпотом уточнил кто-то из ассистентов. — А то напишет ещё репортаж по памяти.

— Тише ты, — шикнул другой. — Она и с завязанными запомнит. Они, журналисты, такие.

— Я всё слышу, — сказала я громко.

— Вот видишь, — шепнул первый. — Слух как у летучей мыши. Профессиональное.

Я бы оскорбилась.

Но, во-первых, было смешно.

А во-вторых, мне завязывали глаза, и оскорбляться вслепую — терять достоинство дважды.

Повязка легла на глаза. Мир исчез. Остались звуки, запах студийной пыли — и где-то рядом дыхание человека, который меня ненавидел и которому я только что должна была вручить себя целиком.

— Веди, — сказала я в темноту.

Молчание.

— Макс. Я не вижу НИЧЕГО. По правилам ты должен меня вести. Голосом.

— Шаг вперёд, — произнёс он наконец. Ровно. Холодно. Без единой живой ноты.

Я шагнула в пустоту, доверяясь голосу, который ещё неделю назад шептал мне в висок «вакансия закрытая, занимаешь её ты».

Теперь этот голос отмерял мне команды, как диспетчер — самолёту, который ему совершенно безразличен.

Это было самое странное испытание в моей жизни.

Потому что он вёл меня безупречно.

Идеально.

«Шаг. Стоп. Левее. Пригнись».

Ни разу не дал споткнуться, ни разу не подвёл к препятствию слишком близко.

Руки — когда приходилось касаться, чтобы развернуть меня или придержать, — были точными, аккуратными и абсолютно безличными. Как у врача.

Как у человека, который выполняет работу, потому что камеры смотрят, а не потому, что перед ним я.

И это было в сто раз хуже, чем если бы он меня уронил.

Потому что месяц назад, в темноте квеста, под водой, на высоте — он вёл меня иначе. Тогда в каждом касании было «я держу, не бойся». А теперь в них было только «не споткнись, не порти картинку».

— Стоп, — сказал он. — Поворот. Дай руку.

Я протянула руку вслепую. Его пальцы сомкнулись на моих — на одну секунду, ровно настолько, чтобы развернуть меня, — и я почувствовала, как он отпустил их сразу же, как только смог.

Как отдёргивают руку от горячего. Или от того, кому больше не доверяют.

— Макс, — сказала я тихо, в темноту, пользуясь тем, что не вижу его лица и он не видит моего. — Я знаю, ты меня слышишь. Я не отправляла эту статью. Это старое. Я как раз…

— Препятствие, — перебил он ровно. — Перешагни. Высоко.

Я перешагнула. Слепая, послушная, с комом в горле.

— Ты можешь не верить, — продолжила я упрямо, балансируя в темноте. — Но я веду себя честно хотя бы сейчас. Я доверилась тебе вслепую. Полностью. Хотя ты меня ненавидишь и мог бы уронить меня на каждом шагу. И ты ни разу не уронил.

Секунда тишины.

— Это называется профессионализм, Соболева, — сказал он. — Ты должна знать. Ты тоже работала. Простомолча .

Укол попал точно. Я замолчала.

Мы прошли остаток полосы без единого слова — слаженно, красиво, мёртво.

Финишировали вторыми, сразу за семейной парой.

Когда с меня сняли повязку, первое, что я увидела, — его спину.

Он уже уходил. Не дождавшись результата.

Картинку отыграл — можнорасходиться .

Я стояла, моргая от внезапного света, и тут рядом возник Гарик.

— Слушай, — сказал он, протягивая мне — ну конечно — батончик. — А я вот не понял. Он же тебя ни разу не уронил. Совсем. Я считал.

— Это профессионализм, Гарик, — сказала я горько, повторяя слова Макса.

— Не-а. — Гарик помотал головой с неожиданной для поплавка серьёзностью. — Я профессионалов видел. Они роняют. Им всё равно. — Он почесал затылок. — А этот тебя вёл, как будто… как будто ему очень важно, чтобы ты не упала. Просто злится сильно. Знаешь, так бывает: человек злится, а руки всё равно держат.

Я уставилась на Гарика.

Поплавок.

Безмятежный, ничего не понимающий, кормящий полстудии батончиками поплавок только что увидел то, чего не увидела я, гроза постановочной романтики, профессионал по чтению людей.

Что Макс мог отыграть холод голосом. Но руки — руки всё равно держали меня так, чтобы я не упала.

Тело помнит. Тело не врёт. Даже когда хозяин очень, очень старается.

— Гарик, — сказала я медленно. — Тыгений .

— Не, — скромно сказал Гарик. — Я просто считал. Ноль падений. Цифры — они честные.

В ту ночь я снова лежала одна. Но впервые за несколько суток — не безнадёжно.

Потому что у меня в голове крутились две вещи.

Цифра «ноль» — ноль падений за всю полосу.

И Гариково неуклюжее, простое, гениальное: «руки всё равно держат».

Он меня ненавидел. Он отмерял мне команды голосом мёртвого диспетчера. Он отдёргивал пальцы, как от огня.

И ни разу. Не дал. Мне. Упасть.

Это былане картинка. Картинку он бы как раз позволил мне красиво споткнуться — для драмы, для рейтинга, в отместку.

А он провёл меня через всю полосу так, будто моя целость всё ещё была его личным делом.

Спичка спалила всё. Доверие, легенду, шоу, нас.

Но что-то — крошечное, упрямое, размером ровно с цифру «ноль» —не сгорело.

И впервые с той проклятой студии я подумала не «я всё уничтожила», а кое-что другое.

Если руки ещё держат — может,не всё потеряно.

«Чудно , — подумала я, засыпая впервые без батончика в кулаке, потому что батончик я наконец съела. — Просто на ощупь, вслепую, по одной-единственной несгоревшей цифре — чудно».

Глава 29 [Максим] : Ноль падений

[ Максим ]

Я научился держать удар ещё в спорте. Тебя роняют на поле, при полном стадионе, в прямом эфире — ты встаёшь, отряхиваешься и делаешь вид, что так и былозадумано .

Лицо держать я умею профессионально.

Так что когда на том экране вспыхнул заголовок с её именем и моим позором, я не дрогнул. Внешне.

Внутри — внутри что-то ушло под воду.

Под ту самуюнелюбимую мною воду.

Тихо, без всплеска, как тогда, в восемь лет, когда свело ногу и берег вдруг оказался слишком далеко.

«Объект обаятелен, но пуст. Идеальная пустышка».

Её почерк. Её слова. И не сгоряча написанные год назад — а заготовленные.

Заголовок. План. Всё то время, пока я возил её на квесты, нырял за ней в чёртов бассейн, выкладывал ей про озеро то, чего не говорил никому, — она, выходит, держала в руке вот это. Ждала, когда я дам материал поярче.

Я смотрел на неё в той студии и думал одну простую, ледяную вещь: я снова утонул. Сам залез на глубину, сам доверился — и снова никто не заметил тридцать секунд.