— Твоя, — выдохнула она. — Только твоя, чёрт возьми.

И это было всё. Это было разрешение. Я ускорился, чувствуя, как она подстраивается под мой ритм, как её мышцы сжимаются вокруг меня, втягивая всё глубже.

Я наклонился, прижавшись губами к её уху.

— Запомни это, Соболева. Запомни, как ты кончаешь подо мной. Запомни, как ты кричишь моё имя. И в понедельник, когда какой-нибудь ублюдок коснётся тебя, ты вспомнишь это. Ты вспомнишь меня.

Она ответила сдавленным криком, и я почувствовал, как её тело сотрясается в оргазме.

Это стало последней каплей. Я с силой толкнул её в себя и застыл, изливаясь в ней так, будто отдавал не только сперму, но и часть души.

Мы рухнули на кровать, тяжело дыша. Я лежал на ней, не в силах пошевелиться, слушая, как стучит её сердце под моей ладонью. Оно билось так же часто, как моё.

— Максим, — прошептала она через минуту. — Я ненавижу их заэто .

Я приподнялся на локте, посмотрел ей в лицо. По щекам текли слёзы, но она улыбалась. Улыбалась так, что у меня снова перехватило дыхание.

— Я тоже, — сказал я и поцеловал её.

На этот раз медленно, по-настоящему.

То, что я хотел сказать, я не сказал.

Рано.

Но она, кажется, услышала и так

От автора:

Ну вот, говорила же: может, выложу, а может, придержу до понедельника. Не придержала. Не удержалась. Сижу, понимаете ли, культурно пью чай — а в голове Макс смотрит на эту красную лампочку и рычит «пусть смотрят». Ну как такое до понедельника дотерпеть?

Так что ловите внеплановый выходной подарочек — и сразу от его лица, чтобы вы наконец услышали, что творится в голове у этого наглеца. (Спойлер: там давно один сплошной хаос по имени Ника.)

Осторожно, глава горячая. Если читаете в транспорте — сделайте вид, что это рецепт борща. Очень, очень страстного борща.

Жду ваших «ого» в комментариях. А в понедельник — перетасовка. И вот там я уже точно никого не пощажу.

Ваша Кира.

Глава 18 : Перед концом света

Проснулась я с метками.

Не фигурально.

На шее, на ключице, на внутренней стороне бедра — следы, которые к вечеру расцветут синим и которые ни один тональник «слоновая кость» не замаскирует.

Макс постарался. Методично.

С мрачным упорством человека, который ставит печать на документе, чтобы потом нельзя было отвертеться.

Я лежала, смотрела в потолок и пыталась осмыслить, что вчера со мной случилось.

Это был не секс «один раз, чтобы отпустило». Это вообще было не про «отпустить».

Вчера он брал меня так, будто за окном и правда конец света, будто перетасовка — не перестановка пар, а буквально апокалипсис, и у нас осталась одна ночь, чтобы вписать друг друга куда-то, откуда не стирается.

Без нежности — нежность была потом. Сначала былголод . Отчаянный, злой, в четыре руки.

«Запомни, как ты кричишь моё имя. И в понедельник, когда тебя коснётся кто-то другой, ты вспомнишь меня».

Япомнила . О, я помнила всё. Тело помнило за меня даже там, где разум малодушно просил забыть.

А ещё я помнила одно слово.

Он обронил его — обронил и сам перепугался. «Влюблённый ».

Сказал, отвёл глаза. Уверена, про себя буркнул «ну и идиот» — будто сболтнул гостайну.

Я сделала вид, что не услышала. Потому что если бы услышала по-настоящему — пришлось бы признать, что внутри у меня в ответ что-то ёкнуло так, что напугало сильнее любой высоты.

Вот в этом и был весь ужас моего положения.

Я, Вероника Соболева, гроза постановочной романтики, автор язвительных колонок, лежала в казённой постели, вся в метках мужчины, которого приехалауничтожить , — и боялась ровно одного: что в понедельник его у меня отнимут.

А репортаж — тот самый, ради которого всё затевалось, материал года, — тихо тлел в заметках телефона, как бомба с длинным фитилём, про которую я с каждым днём всё убедительнее делала вид, что забыла.

Я ожидала застать дом в трауре. Дом меня удивил.

Дом сошёл с ума.

Потому что на следующее утро все участники этого богоугодного заведения внезапно уверовали в одну прекрасную вещь: что бездушный электронный алгоритм можноумаслить .

Уговорить. Задобрить. Как капризное божество, которому надо вовремя принести правильную жертву.

Началось всё с девушки, которая где-то вычитала, что «алгоритмы совместимости считывают энергетику».

С раннего утра она сидела на коврике в позе лотоса и медитировала — «выравнивала чакры под совместимость», как она пояснила, не открывая глаз.

Я чуть не сказала ей, что единственная энергетика, которую считывает этот алгоритм, — это энергетика рейтинга, а единственная чакра, которая его волнует, расположена у Марго в районе таблицы в экселе.

Но не сказала. Пусть человек верит.

Вера, как и тушь, — последнее, что покидает участницу реалити.

Дальше — больше. К обеду в доме работало уже два независимых тотализатора. Ставили на всё: кого с кем сведут, кто разрыдается первым, кто кого пошлёт в прямом эфире. Ко мне подошёл парень из дальней пары и предложил поставить на саму себя.

— Коэффициент хороший, — заговорщически сообщил он. — На тебя со Снежаной в одной паре дают пять к одному. Представляешь, какая мясорубка будет?

— Не сведут, — сказала я. — Мы обе девочки.

— А, точно. — Он расстроился. — Жаль. Зрелище было бы.

Третий фронт открыла группа товарищей, решивших, что на алгоритм влияют редакторы.

И теперь эти товарищи методично, посменно, подлизывались к Алине: носили ей кофе, нахваливали планшет, спрашивали, не тяжело ли ей и не нужно ли чего.

Алина, бедная, ходила по дому с лицом человека, которого впервые в жизни так искренне любят, и явно не понимала, к добру это или к беде.

Я смотрела на этот цирк и думала: вот он, мой репортаж. Не про любовь.

Про то, как двенадцать взрослых людей пытаются договориться с электронной таблицей. Глава так и просилась называться «Чакры и коэффициенты».

Снежана на общем фоне выделялась тем, что не нервничала вовсе. Снежанацвела .

Снежана порхала по дому с видом женщины, у которой наконец-то сошлись все звёзды, гороскоп и медиаплан.

Она ни секунды не сомневалась, что алгоритм сведёт её с Максом, — и вела себя так, будто это уже случилось.

К обеду она перемерила, по-моему, весь гардероб и остановилась на чём-то облегающем и хищном «под его глаза».

К ужину она уже репетировала перед зеркалом: взгляд «роковая, но ранимая», поворот головы «нечаянно обнажить плечо», лёгкий смех «я не такая, но для тебя стану».

— Как думаешь, ему идёт изумрудный? — спросила она меня, прикладывая к себе платье. Не из вежливости. Чтобы я прочувствовала.

— Спроси у Гарика, — сказала я. — Он твой партнёр.

— Гарик, — Снежана произнесла это имя, как название просроченного йогурта, — это временно. Я мыслю стратегически, Никусь. В отличие от некоторых, кто мыслит… — она скользнула взглядом по моему высокому воротнику, —горизонтально .

— Воротник высокий, потому что дует, — сказала я.

— Конечно, дует, — мурлыкнула она. — Сквозит у вас в комнате. По ночам. Документально.

И уплыла, страшно довольная собой. Я мысленно поставила ей высший балл за подачу и минус сто за то, что попала.

Единственным человеком в доме, кто пребывал в безмятежном счастье, был Гарик.

Гарик не понял, что перетасовка — это угроза. Для Гарика это был, кажется, корпоратив с элементами тимбилдинга и, возможно, фуршетом.

— Слушай, — доверительно сказал он мне, жуя протеиновый батончик. — А можно заказать партнёршу? Ну, как в доставке. Чтобы спокойную. А то Снежана меня этими взглядами… — он поёжился, — как будто я ей денег должен.

— Ты ей и должен, Гарик. Двести тысяч подписчиков.

— А, — сказал Гарик, честно подумав секунд десять. — Ну тогда ладно. — Он откусил ещё батончика. — А ты кого хочешь? Я бы тебя взял. Ты не орёшь. И куда не надо не лезешь без причины.