Дальше подвесили семейную пару.

И вот тут я поняла, ради чего стоило строить эту виселицу для гурманов.

Потому что эти двое, воссоединённые, счастливые и висящие вниз головой, ругались так же, как всегда, — но впервые абсолютно, идеально, до слёзслаженно .

— Соль! — командовал муж, болтаясь.

— Держи! — Жена, не глядя, перебрасывала ему солонку через всё пространство — и он ловил, вниз головой, не глядя, на чистом восемнадцатилетнем инстинкте.

— Нож не туда положила!

— Туда! Это ты висишь криво!

— Я вишу ровно, это кухня кривая!

— Кухня нормальная, балбес, это мир перевернулся!

— Так и есть, — пробормотала я, глядя на них снизу вверх. То есть сверху вниз. То есть как-то.

И что поразительно — при всей этой непрерывной перепалке у них получилось лучшее блюдо вечера.

Слаженное, горячее, идеальное. Потому что они могли ругаться вверх ногами, с закрытыми глазами, под водой, на Луне — и всё равно работали как единый, прекрасно отлаженный, вечно недовольный организм.

— Вот, — сказал Артур, дегустируя. — Вот это химия.

— Это не химия, — фыркнула жена, краснея вниз головой. — Это восемнадцать лет.

— Пара месяцев, — машинально поправил муж.

— Яокругляю !

А потом подвесили нас.

И вот тут мне открылась великая истина: невозможно сохранить лицо профессионала, когда висишь вниз головой, а волосы образуют вокруг лица медовый занавес, сквозь который ты пытаешься смотреть на мир с достоинством.

— Соболева, — сказал Макс, болтаясь рядом и разглядывая меня с откровенным удовольствием. — А тебе идёт.

— Что мне идёт?

— Кровь к голове. Ты розовая. Как будто смущаешься. Непривычно.

— Я не смущаюсь. Я физически перевёрнута.

— И это тоже впервые: ты — и не на своих двоих сверху вниз командуешь, а вот так,беспомощненько …

— Дай. Нож.

— Грубо.

— Дай нож, пожалуйста, гад.

— Другое дело.

И тут случилось то, чего лабиринт от нас так и не дождался. Мы сработались. Идеально. Без тока, без приказов, без «после тебя».

Я говорила «помидоры» — он уже протягивал помидоры.

Он говорил «придержи миску» — я придерживала, не уточняя зачем.

Мы передавали друг другу ножи, доски, специи через перевёрнутое пространство в полном, абсолютном, почти неприличном согласии — будто делали это всю жизнь, а не первый раз в подвешенном состоянии.

— Знаешь, — сказал Макс, ловко поймав соскользнувшую с моей доски луковицу за миг до того, как она прилетела бы мне в лоб, — а ведь лабиринт нас бы сейчас не тронул.

— Ни разу, — согласилась я, и сердце почему-то сжалось.

Потому что это была правда.

Месяц назад нас било током за один шаг невпопад. А теперь мы вслепую, вверх ногами, в дурацкой студии готовили одно блюдо на двоих и попадали в ритм друг друга без единого слова.

Вот она, та самая слаженность, которую не подделать. Которой не научишь. Которая или есть — или нет.

У нас она была.

Наше блюдо заняло второе место. После семейной пары, разумеется, — против восемнадцати лет (пары месяцев) не попрёшь.

Но мне было всё равно.

Я висела вниз головой, перепачканная мукой, смотрела на смеющегося Макса сквозь медовый занавес собственных волос и чувствовала себя до отвращения, до головокружения (отчасти от прилива крови)счастливой .

Нас сняли с подвеса, и мир встал на место. Почти.

Потому что пока кровь отливала от головы, в неё же возвращалась одна неотвязная мысль. Та, что тикала во мне со вчерашнего вечера, со Снежаниной спички и Льва Борисовича с его дедлайном.

Я смотрела на Макса — растрёпанного, в муке, хохочущего над тем, как Гарик пытается слизать с лица остатки «Дзен-боула», — и понимала: вот сейчас.

Пока всё хорошо.

Пока мы наконец-то «по маслу», пока между нами нет ни камер, ни алгоритма, ни чужих пар.

Пока спичка ещё не упала.

Я должна рассказать ему сама.

Про колонку — он знает. Про то, что я журналистка, — знает.

Но он не знает главного: что есть редактор, который ждёт грязный материал. Что есть мои старые злые черновики, готовые выйти под моим именем. Что Снежана ушла со спичкой в кулаке. Что над нами обоими висит — хуже любой лебёдки — статья, которую я уже не хочу, но которая может выйти и без моего хотения.

Если он узнает это от меня — у нас есть шанс. Если от спички Снежаны или с экрана — нас не станет.

— Эй, — сказала я, поймав его за руку, когда нас вели обратно. — Нам надо поговорить. Сегодня. Серьёзно. Без шуток.

Он посмотрел на меня — и впервые за весь вечер перестал улыбаться. Потому что «без шуток» от меня звучало страшнее любого подвеса.

— Звучит как начало конца, — сказал он тихо.

— Надеюсь, что наоборот, — сказала я. — Очень надеюсь.

«Чудно , — подумала я, держа его за перепачканную мукой руку и идя рассказывать правду, которую тянула месяц. — Только бы успеть. Только бы — я, а не спичка».

Спичка, как известно, такие пожелания тоже не очень-то слушает.

Глава 27 : Спичка

Я тянула месяц. А когда наконец решилась — у меня было меньше минуты.

Я отвела Макса в нашу комнату сразу после кулинарного цирка, пока он ещё смеялся, пока на нём ещё была мука,пока всё было хорошо.

Закрыла дверь.

Прислонилась к ней спиной — не соблазнительно, как раньше, а как человек, которому нужна опора.

— Ты сказала «серьёзно, без шуток», — напомнил он, перестав улыбаться. — Я слушаю.

— Помнишь, ты как-то сказал, что знаешь про меня всё? — начала я. Горло было сухим, как студийная пыль. — Что я журналистка. Что я приехала за репортажем. Что это я написала ту колонку.

— Помню. — Он насторожился. — И что?

— Ты знаешь не всё, Макс. — Я заставила себя смотреть ему в глаза. — Есть редактор. Лев Борисович. Я ему обещала материал. Бомбу. И в самом начале, когда я ещё… когда я тебя ещё ненавидела, я отправила ему наброски. Злые. Грязные. «Как делают пустышек». Про тебя.

Что-то дрогнуло в его лице — но он молчал. Ждал. Это было хуже крика.

— Я их не дописала, — быстро сказала я. — Я не смогла. Потому что всё изменилось, потому что ты оказался не тем, про кого я собиралась писать, потому что я… — Я запнулась. Слово «влюбилась» застряло поперёк горла, как всегда. — Но черновики остались. У него. И он давит. И ещё Снежана — она всё поняла, она ушла со спичкой, и я боюсь, что…

Я не договорила.

Потому что в дверь забарабанили.

— Соболева, Максим! — голос ассистента, запыхавшийся. — Срочно в студию! Оба! Прямой эфир, экстренный!

Студия была залита светом. Все уже сидели — семейная пара, Гарик с чакра-девушкой, безразличные.

Артур стоял в центре с лицом человека, которому только что вручили лучший рейтинг сезона.

Марго маячила сбоку, у пульта, и улыбалась так, как улыбаютсяхищники перед сытным месяцем.

Я поняла всё ещё до того, как зажёгся экран.

Поняла по тому, как на меня смотрели. По шепоту, который прокатился, когда мы вошли. По тому, как Макс рядом со мной напрягся, ещё не зная, но уже чуя.

— Друзья! — провозгласил Артур, и голос у него звенел от предвкушения. — У нас сенсация. Прямо во время эфира в сеть вышел материал. Эксклюзив. И касается он… — пауза, наслаждение, — …нашей пары. Нашей любимой пары.

Экран за его спиной вспыхнул.

И там был заголовок. Большими буквами, на всю страну.

«ЖУРНАЛИСТКА ПОД ПРИКРЫТИЕМ: КАК „ЗВЕЗДУ БЕЗ ЗАДНЕЙ МЫСЛИ" РАЗВЕЛИ НА РОМАН РАДИ СЕНСАЦИИ. Автор — Вероника Соболева. Полная версия — на следующей неделе».

А под заголовком — мои фотографии. Старое редакционное фото. Скрин той самой колонки про Макса. И — отдельной строкой, как гвоздь в крышку, — цитата из моих собственных черновиков:

«Объект обаятелен, но пуст. Идеальная пустышка для идеального шоу».