Мои слова. Мой почерк. Написанные сто лет назад, другой женщиной, которая ещё не знала про озеро, про восьмилетнего мальчишку, про то, как он отдаёт лучший круассан.

Студия загудела. Где-то ахнули.

Камера, я знала, сейчас брала крупным планом наши лица — его и моё, рядом,в последний раз рядом.

— Макс, — сказала я. Тихо. — Макс, посмотри на меня. Это старое. Это я не дописывала. Я как раз тебе говорила, минуту назад, я хотела сама…

Он повернулся ко мне.

И вот тогда я поняла, что такое по-настоящему страшно.

Потому что он не кричал. Не сжимал кулаки. Не делал ничего из того, что делают преданные мужчины в финалах шоу, на потеху восьмой камере.

Он просто смотрел на меня. Спокойно.Издалека .

Тем самым взглядом, которым в первый день, у воды, смотрел на тёмную глубину — как на то, что один раз уже утянуло его на дно.

— «Пусто внутри», — произнёс он негромко. Ровно. — Знаешь, я ведь почти поверил, что ошибся. Что ты тогда написала это сгоряча. — Он усмехнулся, и от этой усмешки мне стало холоднее, чем от любой воды. — А оказывается, это был не приговор. Это былплан . Заголовок. Ты просто ждала, когда я дам тебе материал поинтереснее. И я дал. Целый месяц давал.

— Нет. — Я шагнула к нему. — Макс, нет, всё не так, я передумала, я не отправляла это, я как раз шла тебе…

— Ты как раз шла мне рассказать, — закончил он. — Очень удачно. Ровно перед тем, как это вышло. Какое совпадение, Соболева. Прямо журналистское чутьё. Опередить публикацию на полминуты, чтобы выглядеть честной.

И вот это было хуже всего. Потому что он был прав в форме и не прав по сути, и доказать разницу было нельзя. Моя честность опоздала на полминуты — и превратилась вулику .

— Я нырнул за тобой, — сказал он совсем тихо, так, чтобы не поймал микрофон, только для меня. — На самую глубину. Первый раз в жизни кому-то доверился под водой. А ты в это время держала в руке заголовок.

Он отвернулся.

И ушёл — не громко, не эффектно, без слов на камеру. Просто встал и вышел из студии, оставив меня в свете восьмой камеры, под заголовком с моим именем, одну.

В «решающем моменте».

В том самом ракурсе.

Только в монтаже это будет выглядеть не как любовь всей жизни.

А какразоблачение года.

Дальнейшее я помню урывками.

Мне было всё равно.

Мне было всё равно настолько, что я даже забыла привычно сострить про себя.

Помню, как Гарик подошёл ко мне — единственный во всей студии — и неловко потоптался рядом.

— Ты это… — сказал он, протягивая мнебатончик . Свою главную валюту. Свой способ сказать то, для чего у него не было слов. — Держи. Ты только не реви. Он остынет и поймёт. Хорошие, они… они сначала мёрзнут, а потом отходят.

Я взяла батончик.

И чуть не разревелась именно от этого — от того, что единственным человеком, который меня не осудил, оказался поплавок, не понявший в этой истории ровным счётом ничего, кроме одного: мне плохо.

Помню голос Артура, бодрый, неуместный, врывающийся в мою катастрофу как реклама в трагедию:

— А на следующей неделе, дорогие зрители, нас ждёт ВЕЛИКИЙ ФИНАЛ! Три пары! Последнее испытание! И, конечно, — он многозначительно понизил голос, — развязка той самой истории, за которой следит вся страна! Останется ли наша журналистка? Простит ли её звезда? Не пропустите!

Развязка .

Они уже продавали нашу боль как анонс.

Конечно. Это же шоу. Это жеконтент . Я сама про это писала.

Ночью я лежала в нашей — ужене нашей — комнате одна. Снова одна.

Макс не пришёл. Ни в полночь, ни под утро.

Впервые за месяц рядом не было его дыхания, и тишина оказалась куда громче любого скандала.

Я лежала, сжимая в кулаке дурацкий Гариков батончик, и впервые за весь сезон не находила, чем защититься. Ни иронии. Ни «картинки». Ни вала из подушек.

Только правда, которая опоздала на полминуты. И мои собственные старые слова, которые горели сейчас на экранах по всей стране и жгли единственного человека, ради которого я бы их теперь ни за что не написала.

Я думала, что приехала сюда уничтожить его.

А в итоге уничтожила нас.

Вечер голосования в ту неделю я встретила с одной мыслью: не удивлюсь, если выгонят нас.

И, честно говоря, почти хотела этого.

Чтобы всё закончилось. Чтобы не стоять больше в свете восьмой камеры рядом с человеком, который смотрел сквозь меня, как сквозь чужого.

Хотя «рядом» — это сильно сказано.

Потому что Макс стоял так далеко, как только позволяла сцена.

На самом краю. И всё равно, я видела, ему быломало .

Он бы отошёл ещё. Он бы, кажется, с радостью залез на голову оператору, перемахнул через ограждение и встал где-нибудь в соседнем павильоне — лишь бы между нами было больше воздуха.

Месяц назад этот мужчина по вентиляции лез, чтобы оказаться там, где я. Теперь он измерял студию взглядом в поисках точки, максимально удалённой от меня, и страдал, что точка недостаточно далеко.

Выгнали в итоге не нас.

Под общий шум попрощались с безразличной парой — те ушли так же безразлично, как и пришли, кажется, даже не до конца поняв, что происходит и почему все вокруг такие напряжённые.

Четыре пары сталитремя .

Нас оставили. Конечно, нас оставили.

Разве Марго отпустит главныйскандал сезона за неделю до финала?

Мы были обречены дойти до конца — вместе, порознь, под одним заголовком, на максимальном расстоянии друг от друга, какое допускала сцена.

Идеальная пара.

Для шоу про то, как разводят людей.

«Чудно , — подумала я, и слово впервые вышло совсем без иронии, голое, как его „нет" в исповедальне. — Просто непоправимо, по моей собственной вине, моими же руками — чудно».

Глава 28 : Доверься мне (нет)

Наутро выяснилось, что катастрофа моей личной жизни никак не отменяет программу шоу.

Скандал скандалом, а испытание по расписанию.

Марго не из тех, кто упустит возможность снять, как страдает главный приз сезона — особенно теперь, когда страна следит за нами с жадностью зрителей у горящего дома.

— Сегодня, — объявил Артур торжественно, — испытание на ДОВЕРИЕ!

Я мысленно застонала. Из всех слов, которые он мог выбрать именно сегодня, «доверие» было самым издевательским.

— Один партнёр с завязанными глазами, — продолжал Артур, лучась. — Второй ведёт его через полосу препятствий. Только голосом и руками. Завязанный не видит НИЧЕГО. Он может только… — драматическая пауза, — …довериться .

Я посмотрела на Макса. Макс посмотрел сквозь меня — куда-то в район стены за моей спиной, словно я была не человеком, а не очень интересным предметом интерьера.

«Чудно , — подумала я. — Просто восхитительно, иронично, прицельно в точку — чудно».

Первой пошла семейная пара. И, как всегда, превратила испытание в бесплатный сеанс семейной комедии.

Завязали мужу. Жена вела.

— Шаг вперёд, — командовала она. — Ещё. Теперь направо.

— Куда направо? Право твоё или моё?

— Право всегда одно!

— Не одно! Ты когда за рулём, у тебя право там, где тебе удобно!

— Я ВЕЛИКОЛЕПНО вожу!

— Ты въехала в наш собственный гараж! Дважды!

— Это был не гараж! Это был…

— Если ты сейчас скажешь «лифт», я сниму повязку, — пригрозил муж вслепую.

Она не сказала «лифт».

Она провела его через всю полосу — ворчливо, придирчиво, с двадцатью замечаниями к его походке, — и ни разу, ни единого разу не дала ему споткнуться.

Потому что под всей этой руганью лежало то, чего не подделать: она знала каждый его шаг.

И он, слепой, шёл за её голосом без колебаний, потому что за восемнадцать лет (пару месяцев) выучил: эта женщина доведёт его до цели, не переставая пилить, но доведёт.