Денис с Алёной переплюнуть и не пытались.

Они станцевали чисто, гладко, с правильными лицами — и так же мёртво, как репетировали.

Два прекрасных человека старательно изображали огонь, держа при этом дистанцию пожарной безопасности.

— Безупречно, — вздохнул Эдгар. И добавил, ни к кому не обращаясь, тихо, в вечность: — И совершенноникому не нужно.

Я его, в общем, понимала. Я три года писала ровно про это: безупречная картинка, в которой нет ни грамма живого.

Я была экспертом по различению настоящего и поддельного.

Что, как выяснится через пять минут, не спасает.

— И наконец, — провозгласил Артур, — пара, которую вы все ждали! Вероника и Максим!

Макс протянул мне руку. Я вложила в неё свою — чисто для картинки. Тогда я ещё думала такими словами.

Мы вышли в круг. Свет упал тёплый, золотой. Я постаралась не думать о том, что он мне обещал на этом свете.

Заиграл аккордеон.

И мы перестали изображать.

Мы просто продолжили нашу войну, только теперь под музыкой, на свету, перед всей страной.

Я наступала — он отбивал.

Он притягивал рывком — я выгибалась, чтобы он притянул сильнее.

Каждый шаг был подколкой, каждый поворот — «последнее слово».

Я толкала его взглядом: «ненавижу». Он отвечал ладонью на моей спине: «знаю.И что? »

Это было не танго.

Это был наш двухнедельный разговор, только теперь вслух — телами, без права на монтаж.

Зал перестал дышать.

Я чувствовала это кожей — ту тяжёлую, влажную тишину, когда все понимают, что подсматривают за чем-то настоящим.

Музыка пошла на спад. Он закрутил меня, раз, другой — и поймал в ту самую фигуру.

Притянул за поясницу, резко, и откинул на своей руке.

Я упала назад, доверив ему весь свой вес, и замерла: его лицо снова было в сантиметрах от моего.

Аккордеон взял последнюю ноту и умолк.

Мы — нет.

В этот раз не было ни Алины, ни шокера, ни оправданий.

Только его тёмный, честный взгляд, рука, державшая меня над пропастью паркета, и те сантиметры, которые на репетиции нам так и не дали закрыть.

—На свету , — выдохнул он чуть слышно. — Тысама пришла.

Ипоцеловал меня.

Губы накрыли мои жадно, почти грубо — будто он сорвался с цепи.

Я почувствовала его зубы, его язык сразу же ворвался мне в рот, и мы начали не целоваться, а поедать друг друга.

Он рычал тихо, почти в меня, и прижимал меня к себе так, что я ощутила, насколько он уже твёрдый — твёрдый и прижатый прямо к моему животу.

Я схватилась за его плечи, ногти впились в ткань, и ответила тем же: глубоко, мокро, с языком, с зубами, с той самой войной, которая теперь шла у меня во рту.

Он облизал мою верхнюю губу, потом резко всосал нижнюю и чуть прикусил — я застонала ему в рот, тихо, стыдно, но уже не могла остановиться.

Его рука на моей пояснице скользнула ниже, сжала ягодицу прямо через платье, и он прижал меня ещё сильнее, будто хотел, чтобы я почувствовала, как сильно он меня хочет.

Я сама толкнулась бёдрами вперёд, и между нами не осталось даже намёка на воздух.

Где-то далеко взорвался зал. Я не слышала. Я была занята — языком, губами, его твёрдым членом, прижатым ко мне, своим собственным стоном, который вырвался, когда он прикусил меня снова.

Когда он наконец оторвался, медленно, неохотно, выпрямляя меня, я открыла глаза. Его лицо было совсем близко.

Без улыбки. Без ямочки. Просто тёмное, мокрое, голодное.

— Вот это, — выдохнул он хрипло, — было не картинка.

У меня не нашлось, что возразить.

Звук вернулся не сразу.

А когда вернулся — часть зала визжала, часть давилась, кто-то явно уронил телефон.

Артур стоял с микрофоном наперевес и не знал, куда деть сначала глаза, потом руки, а потом и сам микрофон.

Эдгар плакал.

Не фигурально — настоящими слезами, прижав ладонь к груди, как человек, доживший до второго пришествия танго.

— Вот! — рыдал он, тыча в нас пальцем перед всей студией. — Вот это! Война! Я же говорил! Ненависть, которая не может себя отпустить!Гениально ! Снимите кто-нибудь это с меня, я не выдержу такой красоты!

Детектор над сценой, к которому нас даже не подвели, сам собой мигнул и выбил какое-то неприлично высокое число. Артур потерял дар речи, потом обрёл, потом потерял снова.

А я стояла посреди золотого круга, с колотящимся сердцем и губами, которые всё ещё помнили чужие, и понимала ровно одну вещь.

Граница пала. Подушечный вал, который я возводила две недели — из реквизита, из иронии, из слова «картинка», — рассыпался на глазах у всей страны, в прямом эфире, под аккордеон.

Сбоку, на краю золотого света, стояла Снежана.

Она не аплодировала. Она смотрела на меня так, как смотрят на конкурента, которого только что недооценили, — холодно, внимательно, прикидывая. И когда наши взгляды встретились, она очень медленно, очень красиво улыбнулась.

Так улыбаются не проигравшие.

Так улыбаются те, кто только что решил сменить тактику.

Но об этом я подумаю завтра.

Сегодня у меня были дела поважнее: например, заново учиться дышать рядом с человеком, которого я по плану должна была разоблачить, а на деле — только что поцеловала перед всей страной так, что у режиссёра, кажется, сел пульт.

«Чудно , — подумала я. — Простокатастрофически чудно».

Глава 12 : Народное достояние

Наутро после поцелуя,перевернувшего страну, я проснулась с одной чёткой стратегией: вести себя так, будто ничего не было.

Стратегия продержалась ровно до момента, когда я открыла глаза и увидела, что подушечный вал — мой великий рубеж обороны, моя демилитаризованная зона — лежит разрушенный.

Подушки валялись по всей кровати, как после бомбёжки.

А на той стороне, подперев голову рукой, лежал Макс и смотрел на меня с выражением кота, который не просто съел канарейку, а ещё и выложил об этом сторис.

— Доброе утро, — сказал он.

— Не разговаривай со мной, — сказала я.

— Я ещё ничего не сказал.

— Ты сказал «доброе утро». С интонацией. Я журналист, я слышу интонации. Это была не «доброе утро», это была «помнишь, что вчера было».

— А что вчера было? — невинно спросил он, и ямочка проступила во всей своей наглой красе.

—Ничего не было.

— Страна другого мнения. — Он потянулся за телефоном, нам их выдавали на час «для связи с близкими» (читай: для проверки, как нас полюбили). — Хочешь сводку? «Танго года». «Поцелуй, который мы заслужили». Какой-то паблик уже сделал нарезку под замедленную музыку. Полтора миллиона просмотров до завтрака.

— Это монтаж, — отрезала я, садясь и подгребая к себе одеяло с достоинством полководца, отступающего на заранее подготовленные позиции. — Я же объясняла. Свет, музыка, ракурс. Из любых двух людей можно собрать видимость…

— Соболева. — Он сел тоже, и кровать предательски накренила меня в его сторону. — Там не было монтажа. Там была ты. С моим языком во рту. По собственному, замечу, желанию.

— Это танго, — сказала я с ледяным спокойствием человека, у которого внутри всё горит. — Танго требует драматичного финала. Это художественная необходимость.

— Ага. — Он кивнул серьёзно. — А когда ты застонала — это тоже была художественная необходимость?

Я запустила в него подушкой.

Он поймал. Спортсмен. Я начинала ненавидеть его рефлексы отдельной, выдержанной ненавистью.

В исповедальне меня ждала засада.

— Расскажи нам про вчерашний поцелуй, — промурлыкал ленивый голос из динамика, и я прямо услышала, как редактор смены потирает руки.

Я посмотрела в объектив и включила лицо профессионала.

— Это был запланированный элемент хореографии, — сказала я. — Маэстро Эдгар поставил финальную фигуру с акцентом на эмоциональную кульминацию. Мы её исполнили. Технически чисто.