(Вселенная, как мы вскоре увидим, свела её с Гариком. Поток сработал. Я даже зауважала поток.)

А потом улыбка Артура стала шире, и я поняла: пошла тяжёлая артиллерия.

Снежана. Крупный план, ответ — без тени смущения:

«Конечно, хочу поменять. На Максима. Думаю, это очевидно всем. Ну… почти всем».

И она, не отрываясь от экрана, медленно повернула голову и посмотрела прямо на меня.

«Почти всем» — это был, без вариантов, мой адрес.

Зал зашумел, кто-то присвистнул. Я сделала вид, что меня страшно увлекла собственная коленка.

Денис. И вот тут зал притих — потому что Денис не стал прятаться за дипломатией.

«Если честно — поменял бы. На Веронику. Знаю, что шансов ноль. Но раз спросили честно — отвечаю честно».

Коротко. Без надрыва. С тем спокойным достоинством, которое у него, кажется, было в крови.

У меня загорелись уши. А потом — затылком, безошибочно — я почувствовала, как в другом конце студиикаменеет Макс. Оборачиваться не пришлось: всё было написано на лицах тех, кто сидел рядом с ним.

— Дыши, парень, — негромко, но отчётливо посоветовал Максу сосед слева. — Дыши. Это пока только экран.

Кто-то прыснул. Макс, по слухам, доходившим до меня исключительно через чужие плечи, дышать отказался. Из принципа.

А потом музыка стихла. И на табло появилось моё лицо.

Я перестала дышать. Потому что отлично помнила, что ответила в исповедальне на прошлой неделе — когда ещё думала, что меня никто не услышит, и цеплялась за остатки легенды про холодного профессионала.

«Менять? Нет. Зачем менять то, что работает».

Сухо. Деловито. Якобы про стратегию. Зал так и прочёл — пожали плечами. Но Снежана прочла иначе. И Макс, я видела краем глаза, тоже. Он смотрел не на экран. Он смотрел на меня. И ухмылка у него была —невыносимая .

А потом на табло выехал он.

Вся студия подалась вперёд.

Главный приз сезона, звезда, гроза женских сердец — ну-ка, что ответил он?

Ответ был короткий. Из одного слова.

«Нет».

Без шуток. Без позы. Без фирменной развязности. Просто «нет» — от человека, который три недели превращал в шоу каждую свою запятую.

И это короткое, голое, без единой остроты «нет» сказало студии больше, чем все остальные ответы, вместе взятые.

Зал ахнул.

Снежана перестала улыбаться.

А у меня внутри что-то одновременно рухнуло и взлетело — что для одного органа, согласитесь, перебор.

— Какинтересно , — пропел Артур, потирая ладони. — А теперь посмотрим, что на это скажет алгоритм!

Спойлер: алгоритму на наши «нет» было глубоко плевать.

Пары начали разводить и сводить заново, и первым делом алгоритм взялся за святое — за нашу семейную пару.

Ихразлучили .

Муж достался тихой девушке, которая медитировала на чакры. Жена — спокойному парню, не способному, кажется, повысить голос в принципе.

Это было гуманно. Это было правильно. Это было самойгрустной вещью за всё утро.

Потому что муж посмотрел на свою новую, тихую, бесконфликтную партнёршу — и явно растерялся. Не с кем было спорить о парковке. А жена, оказавшись рядом с человеком, который со всем соглашался, в первые же три минуты заскучала так, что чуть не уснула стоя.

— Это былапарковка , — пробормотал муж куда-то в пространство, тоскливо, как заклинание.

—Лифт , — одними губами ответила ему жена с другого конца студии.

И они посмотрели друг на друга через всю комнату взглядом людей, которые только что поняли, что восемнадцать лет ругани — это и былалюбовь , а они, дураки, не замечали.

Я отвернулась. Потому что начала подозревать, что сейчас расплачусь над чужой парковкой, а это, согласитесь, не к лицу грозе постановочной романтики.

Дальше пошло легче — то есть смешнее.

Гарика алгоритм свёл с той самой девушкой, что выравнивала чакры. И — вот чудо электронной мысли — они подошли друг другу идеально. Она искала покоя. Гарик был покоем во плоти. Большим, дружелюбным, ничего не подозревающим покоем с протеиновым батончиком.

— У нас совпалиэнергии , — благоговейно сообщила чакра-девушка.

— Ага, — счастливо подтвердил Гарик. — И она не заставляет меня никудалезть .

Так Гарик нашёл своё счастье. Поплавок прибился к берегу. Я была за него почти неприлично рада — хотя бы у кого-то в этой студии всё складывалось без жертв.

А потом музыка сменилась на ту самую, зловещую, под которую обычно объявляют главное.

И я поняла, что моя очередь.

— Снежана! — провозгласил Артур. — Алгоритм определил твою новую пару…Максим !

Студия взорвалась. Снежана взвизгнула — отрепетированно-восторженно, приложив ладони к груди, — и поплыла к Максу в своём изумрудном платье «под его глаза», сияя так, что её, наверное, видно было из космоса.

А я… а что я.

Я сидела с лицом профессионала. Лицо держало. Лицо у меня хорошее.

Внутри у меня в этот момент происходило следующее.

Я, Вероника Соболева, взрослая женщина с высшим образованием и колонками о вреде телевизионных манипуляций, женщина, которая построила имя на высмеивании ровно таких вот дешёвых эмоциональных качелей, — сидела и с тихой, методичной злобой желала Снежане поскользнуться.

Наровном месте .

Желательно эффектно, в кадре, желательно прямо в этом изумрудном платье.

Ревность — глупое, мелкое,недостойное чувство. Я это знала. Я об этом, между прочим, писала: целый абзац про то, как реалити искусственно разжигает в зрителе собственнический инстинкт. Очень умный был абзац.

И вот теперь автор этого умного абзаца сидел и мысленно подсчитывал, насколько Снежанина рука близко к Максову локтю. (Близко. Непозволительно близко. На два сантиметра ближе, чем я готова была пережить как цивилизованный человек.)

«Соболева, — сказала я себе строго. — Ты же не такая. Тывыше этого».

«Яниже этого, — честно ответила я себе. — Я в подвале. Я желаю сопернице перелома лодыжки и не испытываю ни малейших угрызений».

Профессионал во мнеумер . На его месте сидела ревнивая идиотка в свитере с высоким воротником. И воротник, кстати, уже ничего не скрывал — метки за выходные побледнели. Очень символично. Вместе с ними выцветало и моё право на этого мужчину.

— Вероника! — Артур повернулся ко мне, и я заставила себя выпрямиться. — Твоя новая пара…Денис !

Ну конечно.

Конечно, Денис.

Вселенная, у которой явно было больше чувства юмора, чем у Марго, вручила мне ровно то, что я месяц назад держала про запас как «безопасныйвариант ».

Идеального, выглаженного, надёжного Дениса. Тот самый запасной аэродром, на который я когда-то мысленно поглядывала.

Теперь аэродром был выдан мне официально, с печатью алгоритма, — а садиться на него совершенно не хотелось, потому что все мои самолёты, как назло, кружили над одним конкретным ангаром в изумрудномплатье .

Денис подошёл, сел рядом. Воспитанный, спокойный, ни капли не злорадствующий.

— Привет, напарница, — сказал он мягко. И, понизив голос: — Не делай такое лицо. Я всёвижу . Я, может, и безопасный вариант, но не слепой.

— Какое лицо? — попыталась я.

— Лицо человека, у которого только что увелисобаку . — Он усмехнулся, беззлобно. — Не переживай. Я буду хорошим партнёром. Не буду к тебе лезть, не буду строить иллюзий. А ты, если что, можешь со мной даже не разговаривать — я пойму. У тебя голова явно занята другим.

Я посмотрела на него — на этого слишком хорошего, слишком правильного человека, который только что с достоинством признал, что он мне не нужен, — и впервые за утро почувствовала что-то тёплое.

— Денис, — сказала я. — Ты слишком приличный для этого шоу. Тебя тут сожрут.

— Уже почти, — согласился он. — Но я хотя бы уйду красиво.

Хуже всего стало вечером, когда выяснилось, что перетасовка — это не только про дневные испытания.