Кожа к коже.

Ледяные, подрагивающие ладони ложатся на мою горячую грудь, нерешительно скользят по мышцам. Каждое прикосновение обжигает, оставляет ожоги не только на коже, но и на сердце.

Осторожно опрокидываю ее на подушки, нависая сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить своим весом. Заглядываю в лицо.

В глазах больше нет той стеклянной, мертвой пустоты. Там бушует темный, глубокий омут, в котором просыпается женщина.

— Моя, — хрипло выдыхаю, и в горле рождается звериный рык.

Впиваюсь в губы, жадно, глубоко, словно пытаюсь вдохнуть в нее саму жизнь.

Лена отвечает с отчаянной смелостью утопающего, который наконец нащупал твердую землю. Обхватывает меня за шею, притягивая к себе так сильно, как только позволяют слабые руки.

Быстро избавляю нас от остатков одежды. Джинсы и белье летят на пол. Я ни на секунду не разрываю наш поцелуй, боясь, что если отпущу, она снова провалится в свою темную бездну.

Глажу бедра, талию, грудь. Мои прикосновения властные, мужские, наполненные страстью. Ее тело отзывается. Оно больше не зажато в ледяном спазме страха.

Лена выгибается навстречу, горячая, живая, и тихо, сладко постанывает мне в губы. Этот звук срывает последние предохранители в голове.

Накрываю ее собой. Медленно, давая ей время привыкнуть ко мне, к моему весу и напору. Лена распахивает глаза — огромные, потемневшие от желания — и коротко, прерывисто выдыхает, когда мы становимся единым целым.

Кровать скрипит, за окном яростно бьет по стеклам питерский дождь, а в полумраке номера существует только жар наших скользящих друг по другу тел и сбивчивое дыхание на двоих.

Целую мокрые от пота виски, прикусываю мочку уха, шепчу какие-то безумные, бессвязные слова, которых сам от себя не ожидал.

Когда нас накрывает, Лена вскрикивает, до боли сжимая меня в объятиях, и ее тело бьется в моих руках в сладкой, освобождающей судороге.

Глухо рычу, сгорая в ее огне, отдавая себя без остатка, словно с этим импульсом передаю ей весь запас своих жизненных сил.

Тишина возвращается в комнату не сразу. Тяжело дышу, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи и вдыхая запах ванили и разгоряченной женской кожи.

Осторожно скатываюсь на бок, чтобы не давить на нее, но не отпускаю. Притягиваю Лену вплотную к себе, укрывая нас одеялом.

Она доверчиво кладет голову мне на грудь. Пальцами перебираю влажные пряди ее светлых волос. И вдруг понимаю: она расслаблена. Впервые за все это время ее мышцы не натянуты, как стальные тросы. В ней нет привычной дрожи.

Через десять минут ее дыхание становится глубоким и ровным. Лена засыпает. Без снотворного. Без обезболивающих. Настоящим, здоровым сном.

Смотрю в темный потолок гостиничного номера, слушая шум дождя и крепче прижимая хрупкое сокровище.

Рисую в голове картинку: беременная Лена с распущенными волосами и в голубом сарафане идет по цветущему лугу в букетом ромашек в руках.

И верю: так будет.

Костьми лягу, мир переверну, но сделаю свою девочку здоровой и счастливой!

Никогда не празднуй победу на глазах у проигравшего врага.

Он этого не забудет.

Лена

Время сжалось в тугую пружину, которая вот-вот с силой ударит мне по лицу.

Чем ближе дата судебного заседания, тем глубже проваливаюсь в вязкий, липкий ступор.

Постоянно ловлю себя на том, что замираю с чашкой в руке посреди кухни, глядя в никуда. Мозг отключается, застывает в одной-единственной точке ужаса.

— Мам, а мы пойдем в зоопарк в субботу? Ма-ам?

Вздрагиваю, роняя ложку. Перевожу мутный взгляд на Аленку.

Она смотрит на меня своими огромными глазами, в которых плещется недоумение. А я не могу ей ответить. Потому что в голове вместо лисиц и зайцев крутятся жуткие картины: казенные стены, колючая проволока и моя дочка в детском доме. Одна.

Цепенею при каждом упоминании Олегом «дня икс». Руки становятся ледяными, когда снова и снова перечитываю судебную повестку. Она лежит на прикроватной тумбочке, насмехаясь надо мной. А рядом — другой конверт. Яркий, с золотым тиснением. Приглашение на свадьбу.

Наташка выходит замуж. А я даже не знаю, смогу ли прийти на ее праздник. Буду ли вообще на свободе…

Утро судного дня встречает меня серой хмарью за окном и тошнотой. Олег спокоен как удав. Он моя скала, мой единственный спасительный остров в этом бушующем океане паники.

Олег просит меня одеться скромно, не наносить макияж и по возможности заплести волосы в косу.

Защитник знает, как вызвать у судьи сочувствие. А в нашем случае судья — женщина, и есть надежда, что она поймет мои чувства. Состояние аффекта от наглого визита любовницы в мой дом.

Киваю, послушно переодеваясь в мышиный наряд. Заплетаю косу, глядя в зеркало на бледную незнакомку с огромными, запавшими глазами. На подсудимую…

Зал суда небольшой. Клетка для подсудимых стоит в стороне, от ее вида у меня подгибаются колени.

Олег уверенно усаживает меня за стол рядом с собой. Его теплая рука на моей спине — единственный источник жизни.

Дверь распахивается, и в зал вплывает она. Эльвира. Верещагин семенит, как верный паж.

На мгновение перестаю дышать. Разлучница выглядит… триумфально. Да, она хромает, опираясь на элегантную палочку. Да, нос после моего «хука» справа немного кривоват, но это ее не портит.

Агрессивно-малиновый пиджак, короткая плиссированная юбка из серебристой ткани, открывающая длинные ноги в балетках. Ярко-красные губы, густые ресницы, уложенные локонами волосы.

Она выглядит как модель с обложки, а не как жертва. А нос… нос, думаю, скоро поправит. Ринопластика творит чудеса, были бы деньги…

«Встать, суд идет!»

Судья — женщина лет пятидесяти, словно высечена из гранита. Строгая мантия, поджатые губы, очки в тонкой золотой оправе, из-за которых на меня смотрят два холодных, ничего не выражающих глаза. Черные волосы уложены в классическое каре, острые черты лица. Она похожа на хищную птицу, которая сейчас будет решать, жить мне дальше или нет.

Процесс несется с бешеной скоростью. Статья 118 Уголовного кодекса. Причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности.

Эльвира дает показания, едва сдерживая слезы, рассказывая, как «эта фурия набросилась на нее». Верещагин поддакивает, брызжа слюной.

Прокурор — молодой парень с горящим взором — требует для меня лишения свободы сроком на один год.

Год…

Звук в ушах пропадает. Перед глазами плывет лицо Аленки. Вцепляюсь в ногу Олега под столом.

Но потом встает он. Мой защитник.

Голос Резникова вначале спокойный, набирает обороты и в конце похож на раскаты грома. Факты. Доказательства. Отсутствие умысла. Состояние аффекта. Рисует картину словами так ярко, что я сама вижу себя в тот день со стороны: униженная, разбитая женщина, в чей дом, в котором находится маленькая дочка, нагло вторгается любовница мужа.

Получается, что я защищала себя и ребенка, а Эльвира упала случайно. Это был несчастный случай.

Судья слушает Резникова, не меняя выражения лица. Затем сухо объявляет:

— Суд удаляется в совещательную комнату.

Эти двадцать минут для меня настоящая вечность. Не дышу. Кажется, сердце просто остановилось. Забыло, как качать кровь. Ледяные руки держу на коленях. Олег накрывает их своими и мне становится чуточку теплее.

Судья возвращается. Мы все встаем.

Тот же каменный взгляд. Она начинает читать приговор монотонным, скрипучим голосом.

Не понимаю ни одного слова, будто оглохла в одну минуту.

И вдруг, как выстрел в тишине, одно слово прорывается сквозь вату в моей голове:

— Оправдана.

Ноги подкашиваются. Если бы Олег не держал меня, я бы рухнула на пол.

Оправдана? Свободна?

Эльвира тихо шипит, красивое лицо искажает уродливая гримаса злобы.

Верещагин не может сдержаться:

— Что, даже штрафа не будет?! — орет на весь зал.

— Приговор может быть обжалован в течение пятнадцати суток, — холодным тоном отрезает судья. — Судебное заседание объявляю закрытым.