— Нет, спасибо, уже поздно, а вот от чая не откажусь. И нам надо поговорить.

— Хорошо, — покорно кивает.

Сажусь за хлипкий стол. Лена ставит передо мной пузатую кружку со свежезаваренным черным чаем. Над столом плывет терпкий аромат бергамота.

Следом суетливо пододвигает стеклянную вазочку с дешевыми конфетами и овсяным печеньем. Я отставляю в сторону:

— Спасибо, не люблю сладкое.

Лена закусывает губу, словно мой отказ ее расстроил.

— Может, бутерброд с сыром? — спрашивает с отчаянной надеждой. Она хочет быть полезной, чтобы хоть как-то отплатить мне за помощь.

— Лен, да не нужно мне ничего, — успокаиваю, а потом прошу с нажимом. — Сядьте. Выдохните. И расскажите мне всё с самого начала. И про любовницу, и про ограбление банка, и про ваши эти… проклятия.

Девушка тяжело вздыхает, опускаясь на табуретку напротив. Отводит взгляд в сторону, долго смотрит на темное окно, собираясь с духом, а потом ее прорывает.

Вываливает на меня все последние три года своей семейной жизни. Жалкой, липкой, пропитанной ложью. Рассказывает, как подозревала мужа в изменах, как находила следы, а Верещагин мастерски выворачивал всё наизнанку. Уверял, что она не в себе, что страдает паранойей и ей нужно лечить нервы.

Потом был срыв. Поход к гадалке от полного отчаяния. А дальше — цепь катастроф. Авария. Визит на дачу к свекрови, закончившийся пожаром. Ограбление банка, в котором работал муж. И во всём этом, в каждой трагедии, она маниакально винит себя. Видит последствия своих слов, брошенных в гневе. Следы своих проклятий.

Сижу, сцепив пальцы в замок, внимательно смотрю на бледное, искаженное болью лицо и не могу понять. Это защитная реакция психики? Ее больное воображение так пытается вернуть ей контроль над рушащейся жизнью? Или эта забитая девочка и правда искренне верит, что по ее вине калечатся и страдают люди?

Господи, какая чушь! Если бы всё было так просто и слова могли убивать, люди не изобретали бы огнестрельное оружие и яды. Пожелал врагу смерти — и готово, можно не тратиться на киллеров.

Но, к счастью или к сожалению, в реальной жизни слова остаются только словами. Сотрясанием воздуха. А не невидимыми пулями.

Не перебиваю, даю ей выговориться. Когда Лена замолкает, пряча лицо в ладонях, делаю глоток остывшего чая и выношу решение:

— Я понял. Раз вы так свято верите в невиновность мужа — я согласен взять его дело. И вас тоже буду защищать, если у полиции или Эльвиры возникнут вопросы.

Лена вскидывает голову. В глазах вспыхивает робкая надежда, которая тут же гаснет.

— Но… Олег Александрович. Ваши услуги, наверное, стоят баснословных денег. У меня сейчас вообще ничего нет…

— Не думайте о деньгах, вас я буду защищать бесплатно, — обрываю. — В качестве благотворительности, Лена. Я могу себе такое позволить. А ваш муж потом сам оплатит мои услуги, если выйдет на свободу. А если нет… Что ж, не обеднею.

Лучше бы я ее ударил.

Щеки девушки мгновенно заливает густой, болезненный румянец. Гордость, о которой говорила Милка, вскидывается в ней, как раненая кошка. Верещагина выпрямляет спину и упрямо поднимает подбородок.

— Нет. Я найду деньги, — твердо заверяет. — Возьму кредит, займу, но все вам выплачу, до копейки. Не хочу быть никому должной, тем более... из жалости.

Меня окатывает глухой злостью.

Какая к черту гордость, когда ты в шаге от тюрьмы, а твой муж — под следствием?!

Хочется встряхнуть ее за плечи и вдолбить в эту красивую светлую голову, что иногда нужно просто сказать спасибо и принять помощь.

Но я не показываю вида, как раздражен. Мое лицо превращается в непроницаемую, ледяную маску. Тумблер снова щелкает. Спасатель уходит в тень, проявленным остается только циничный юрист.

Поднимаюсь из-за стола.

— Уже поздно. Ложитесь спать, Елена, — советую сухим, отстраненным тоном. — Завтра я вам позвоню, и мы обсудим детали договора. Доброй ночи.

Вижу, как она вздрагивает от этого внезапного холода. Как в ее огромных глазах мелькает растерянность от того, что дистанция между нами, которая в момент паники на лестнице сократилась почти до нуля, сейчас со звоном разрастается до размеров пропасти.

Разворачиваюсь и выхожу из квартиры не оглядываясь.

Пусть остынет.

Завтра будет новый день. И ей придется принять мою помощь и мою защиту.

Такие, как Лена, в этом жестоком мире не выживают…

Иногда единственный путь наверх начинается с самого дна

Лена

Ночь после визита Эльвиры я практически не сплю. Тишина в квартире давит, звенит в ушах. Каждый шорох заставляет вздрагивать.

Гудение холодильника, капающий кран в ванной, далекий вой сирены. Только закрываю глаза и вижу ее распластанное тело на грязном полу, неестественно вывернутые ноги, темную кровь, размазанную по лицу.

Господи, неужели я сделала это с девушкой?

Да, она любовница мужа. Да, она пришла в мой дом с угрозами и разрушила остатки моей семьи. Да, виновата передо мной.

Но разве можно физически калечить человека за то, что он принес душевную боль? Где та черта, за которой жертва сама превращается в палача?

Чувство вины черной, липкой паутиной затягивает все внутри. Я снова и снова прокручиваю в голове слова Резникова. Холодные, четкие, как удары хлыста: «Говорите, что она сама оступилась».

Он не верит мне. Адвокат просто делает свою работу: вытаскивает очередную истеричку из передряги. А его прощальный ледяной тон, когда я отказалась от сомнительной «благотворительности», до сих пор обжигает кожу.

Олег наверняка решил, что я не только убийца, но еще и неблагодарная дура…

Редкие провалы в сон оборачиваются короткими, удушающими кошмарами, в которых меня затягивает в глубокую воронку. Я беззвучно кричу, цепляюсь за воздух и падаю, падаю, падаю в бездну…

Утром из зеркала в ванной на меня смотрит бледная тень с огромными, запавшими глазами, обведенными фиолетовыми кругами. Постаревшая за одну ночь, изможденная женщина, на которую страшно смотреть.

Голова тяжелая как в тумане. На грудь, словно каменную плиту положили, не могу сделать нормальный вдох.

Аленка тоже какая-то квелая. Сидит за столом, ковыряет ложкой в тарелке с манной кашей.

— Доченька, ты не заболела? — подхожу и осторожно трогаю лоб малышки. Кожа прохладная.

Качает головой и молчит, прячет взгляд, еще глубже утыкаясь в тарелку.

Боже, ребенок ведь все понимает... Моя девочка смышленая не по годам. Она видела крики, видела кровь, видела полицию.

Наверняка считает теперь мать чудовищем…

Меня просто разрывает изнутри от стыда, страха, горечи и безысходности.

Если бы можно было отмотать время назад, я ни за что не пошла бы к этой гадалке. Да и вообще не терпела бы издевательства мужа. Собрала бы чемодан в тот самый первый раз, когда он не пришел ночевать, и ушла. Сняла бы комнату и жила с дочкой спокойно. Работала бы, крутилась, но была бы свободна от этого ада…

Я ведь просто искала покоя. Хотела прекратить эту пытку неизвестностью. Узнать правду и, наконец, принять решение.

А в итоге получила проклятый дар, который калечит и убивает людей помимо моей воли…

Как зомби кормлю Аленку завтраком, потому что в садике она плохо ест. Не нравится ей каша с комочками. Потом одеваю ее, отвожу в детский сад, через силу улыбаюсь воспитательнице.

Иду на автобусную остановку. Утренний город шумит, живет своей жизнью, и эта жизнь кажется мне чужой, нереальной, будто я смотрю немое кино через толстое стекло.

Сажусь в дребезжащий автобус, прислоняюсь головой к холодному запотевшему окну и начинаю засыпать, проваливаясь в вязкую, серую полудрему.

Передо мной сидит мужчина. Он надрывно кашляет, сотрясаясь всем телом. Не дает мне уснуть хотя бы на пять минут.

Я смотрю ему в спину, а внутри поднимается раздражение. Холодное, злое, как у змеи, которая готовится к броску.