Единственную нить, которая держала меня на плаву в этом ледяном океане отчаяния…

Стресс не проходит бесследно. Он копится, уплотняется где-то между лопаток, а потом выстреливает в самый неподходящий момент.

После сообщения Резникова к моим проблемам со здоровьем присоединяется еще одна: начинают болеть голова и шея. Так, что при поворотах звездочки вспыхивают в глазах.

Боль накатывает пульсирующими волнами, словно невидимая рука сжимает позвонки, наказывая за ту слабость, которую я позволила себе вчера на кухне.

И за тот страх, что сковал меня от новости о возвращении мужа…

Глотаю обезболивающие таблетки горстями, но они приносят лишь кратковременное облегчение. В поликлинике, куда еле дотаскиваю себя утром, мрачный невролог ставит обострение шейного остеохондроза, выписывает уколы, жесткий воротник Шанца, дает больничный.

Этот воротник теперь как ошейник, напоминающий о том, что я загнана в угол.

В полицию идем вместе с адвокатом. Резников холоден. Тот самый мужчина, который прижимал меня к себе и хрипло дышал в губы, надел непробиваемую броню. Держится отстраненно, снова переходит на вы и напоминает:

— Елена, запомните: что бы ни сказала Эльвира, вы должны стоять на своем. Никаких эмоций, никаких оправданий. Только то, что уже говорили.

— Да, да, я помню, — торопливо киваю, и от этого движения шею простреливает новой вспышкой боли.

Иду по коридору отделения и меня пошатывает. В животе опять комок, тошнит. Глотаю слюну, чтобы удержать в желудке утреннюю чашку чая. Я не могу позволить себе расклеиться прямо здесь.

Входим в тесный кабинет. Следователь — мужчина лет сорока, серьезный и дотошный, с блестящей лысиной на голове и цепким, колючим взглядом.

Смотрит укоризненно, словно я уже осуждена и приговор подписан. Сухим, протокольным тоном сообщает, что у пострадавшей переломы обеих ног, сотрясение мозга, ушибы мягких тканей. Новые травмы наложились на уже имеющиеся, и Лутова может остаться инвалидом.

Слова падают на меня, как тяжелые камни, и прибивают намертво к жесткому стулу.

Боже мой, звучит так, будто я сбросила ее с крыши небоскреба, а не просто пыталась закрыть дверь собственной квартиры.

— Эльвира Лутова утверждает, что вы толкнули ее намеренно, — сообщает следователь, сверля меня взглядом. — Из ревности и личной неприязни.

— Нет, это несчастный случай, — голос слегка дрожит, но заставляю себя смотреть в глаза представителя закона. Воздуха катастрофически не хватает. — Эльвира пыталась проникнуть в квартиру, а я держала дверь и не пускала ее. За дверью плакала дочка, не понимая, что происходит. Мы боролись, Лутова оступилась и упала. Я ее не толкала!

— Потерпевшая говорит, что никакой борьбы не было, — равнодушно парирует следователь, перекладывая бумажки на столе. — Она пришла к вам, чтобы узнать, где находится ваш супруг. Просто спросить. А вы ее столкнули с лестницы.

Краснею от такой наглости. Ушам своим не верю. Любовница мужа просто не имеет совести. Врет, как дышит!

Пришла «просто спросить», выламывая дверь с грацией бешеного носорога?! Гнев внезапно пересиливает тошноту.

Да как она смеет?!

Открываю рот, чтобы высказать все, что думаю об этой дряни, но меня опережает суровый голос адвоката:

— Моя подзащитная уже рассказала, как все было, — властно вмешивается Резников, подаваясь вперед. Его фигура заслоняет меня, создавая невидимый щит. — Думаю, смысла нет третий раз повторять одно и то же. У следствия есть доказательства обратного, кроме голословных обвинений заинтересованного лица? Нет.

Следователь недовольно зыркает на моего защитника, поджимает губы, а потом задает еще несколько незначительных, формальных вопросов и, наконец, отпускает нас.

Подписываю бумаги непослушными пальцами и спешно покидаю кабинет. Олег идет сзади, его тяжелые шаги — единственное, что не дает мне сорваться на бег.

Мы выходим на улицу. Машина нагрелась на солнце, пока стояла, превратившись в настоящую сауну. Сажусь на пассажирское сиденье и, задыхаясь от духоты и нервного перенапряжения, расстегиваю верхние пуговицы блузки, чтобы было легче дышать.

Краем глаза замечаю, как взгляд Олега на долю секунды задерживается на полоске обнаженной кожи у моих ключиц. Челюсти сжимаются. Но он тут же отворачивается, заводит мотор и врубает кондиционер на максимум.

Мы выезжаем на дорогу, и Резников заполняет неловкую паузу:

— Как дела на работе? Как дочь? — тон светский.

У Олега отлично получается изображать идеально вежливого незнакомца.

— С Аленкой все в порядке, а я на больничном, — отвечаю, глядя в окно на мелькающие деревья.

— Простудились? — спрашивает с тревогой и пристально вглядывается в меня, на миг забывая про дорогу. Металлическая броня дает крошечную трещину.

— Нет, обострение шейного остеохондроза, ерунда, — успокаиваю Резникова, натягивая на лицо фальшивую улыбку.

Я не буду давить на жалость. Я справлюсь сама.

— Лекарства нужны? Какая-то помощь? — пальцы мужчины до белых костяшек сжимают оплетку руля.

— Нет, нет, спасибо. Вы и так много для нас делаете, — ставлю точку. Показываю ту самую границу, которую он вчера возвел между нами.

Домой он меня не провожает, высаживает у подъезда, сославшись на срочные дела.

В квартире тихо. Аленка в садике, и у меня есть пара часов, чтобы прийти в себя.

Переодеваюсь и очень медленно, морщась от каждого движения, делаю упражнения для шеи, сидя на коврике в гостиной.

Вдох. Поворот. Выдох.

И вдруг сквозь шум крови в ушах слышу, как щелкает замок, а затем раздается звон ключей.

Мое сердце останавливается. Просто перестает биться.

Встаю на ватных ногах, игнорируя прострел в шее. Иду на звук, цепляясь рукой за стену.

Выхожу в прихожую.

Обросший, со впалыми щеками, в мятой и грязной одежде Верещагин стягивает с ног стоптанные кроссовки.

От него исходит кислый запах немытого тела, табака и какой-то казенной безнадеги.

Руслан поднимает на меня мутный взгляд.

— Ну привет, жена, — хрипло бросает Верещагин, кривя губы в подобии улыбки. — Не ждала?

Вот и закончилась моя относительно спокойная жизнь…

В глазах мужа столько ненависти, что по спине бегут мурашки. Может и надо было переехать к Олегу.

Но что уж теперь…

Проще поверить в то, что тебя предали ради выгоды,

чем признать, что ты сам разрушил свою жизнь.

Лена

Воздух в прихожей мгновенно становится спертым, тяжелым, густым.

Человек, которого я когда-то любила, сейчас кажется опасным незнакомцем. Сердце колотится где-то в горле, отдавая болезненной пульсацией в шею.

— Привет, — прислоняюсь к косяку, потому что ноги внезапно становятся ватными.

— Привет. Ты чего дома? — вскидывает волчий взгляд. Из-под насупленных бровей на меня смотрит загнанный, но от этого еще более агрессивный хищник.

— На больничном.

Верещагин даже не спрашивает, чем болею. В принципе, ему давно плевать на меня и мое здоровье.

Уходит в спальню, берет там из шкафа чистое полотенце и сразу идет в ванную. Хлопает дверь, щелкает задвижка, и через секунду раздается шум воды.

Стою в коридоре, обхватив себя руками, и пытаюсь унять дрожь.

Отправляюсь на кухню. Достаю из холодильника кастрюлю с супом, наливаю в тарелку и ставлю в микроволновку подогреваться.

Привычные действия отработаны до автоматизма, но сегодня они какие-то рваные, дерганые. Руки плохо не слушаются.

Мы уже чужие люди, по сути — враги по разные стороны баррикад, и стоит ли играть в дружную семью?

С другой стороны, не накормить голодного, измотанного тюрьмой человека, я не могу. Дурацкая женская программа «спаси и накорми» сидит где-то в подкорке.

Руслан возвращается минут через двадцать, когда я пью малюсенькими глотками из кружки бульон. С усилием глотаю и прислушиваюсь, не попросится ли обратно? Можно ли еще сделать глоток? Не взбунтуется ли стянутый судорогой желудок?