У меня волосы на голове встают дыбом от новой информации.

— Но я не хотела никого проклинать! — вскрикиваю, отчаянно вцепляясь пальцами в край стола. — Это само как-то вышло!

Конечно, я оправдываюсь скорее перед собой, чем перед ней, пытаясь откреститься от чувства вины за смерть свекрови.

Ирина перестает тасовать карты. Руки замирают, гадалка смотрит на меня с легкой, почти материнской снисходительностью.

— Инструменты, сила — они так и работают, девочка. Достают со дна твоей души все, что ты там похоронить пыталась. На что годами закрывала глаза, прятала от себя, боясь показаться плохой. Твоя ярость просто нашла выход.

— И что мне теперь делать? — спрашиваю в отчаянии, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Муж грозится выкинуть из квартиры, не хочет давать развод. Может забрать у меня дочку…

Перечисляю все свои страхи, надеясь, что она даст мне отворотное зелье. Заберет свои «инструменты» обратно. Сделает так, чтобы я снова стала безопасной.

— Ну, ты ведь уже научилась ставить людей на место, возвращать им их зло? — Ирина наклоняется ко мне над столом. — Что мешает проклясть мужа? Заставь его страдать так же, как он заставлял тебя.

От ее слов веет такой первобытной жутью, что я отшатываюсь.

— Нет! — вырывается у меня категорично.

— Почему нет? — спокойно продолжает гадалка. — Ты теперь можешь легко его извести. Только знай: ЧТО ты ему пожелаешь, ТО и на дочку твою перейдет. Кровь-то у них одна, вот и покатится проклятье по роду. Потомкам разгребать придется.

Меня словно окатывает ледяной водой.

— Нет, нет, я больше не буду никому желать зла! — с испугом отмахиваюсь, физически отталкивая даже саму мысль причинить вред своему единственному ребенку, обрушив несчастья на голову ее отца.

Пусть Руслан и сволочь, и заслужил гореть в аду, но не вместе с дочкой.

Ирина скептично выгибает нарисованную карандашом бровь:

— Ой ли, девонька! Не зарекайся. Человек слаб, а месть сладка. И за словами своими отныне следи строго. Иногда они быстрее пули убивают, а доказать ничего нельзя…

Дрожащими руками открываю сумку, достаю кошелек, кладу наличку на стол. У меня была отложена небольшая заначка на новое осеннее пальто, но теперь придется походить в старом.

Ирина снова принимаясь тасовать колоду, погрузившись в свои мрачные мысли.

Поднимаюсь со стула, но в дверях останавливаюсь.

— Извините… а что с вашим отцом? Он болеет? — задаю вопрос, который крутится на языке с самой первой минуты, как переступила порог этого дома.

Гадалка, будто очнувшись от транса, резко вскидывает голову. Ее губы сжимаются в тонкую, злую линию.

— Не отец это, — надменно чеканит. — Муж мой. А что с ним — не твоего ума дело. Впрочем, ты и сама скоро узнаешь, что «инструменты» надо кормить. Не свое же здоровье им отдавать! Вот, пока мужем питаются, а там посмотрим.

Я немею. Холодок пробегает по позвоночнику.

Этот иссохший, желтый старик, похожий на мумию… ее муж? Она скармливает его здоровье своей магии?!

— До свидания, — быстро, почти панически прощаюсь и спешу на выход, едва не споткнувшись о порог.

Вылетаю на улицу, жадно глотая свежий воздух. Голова снова кружится, но не так сильно, как в первый раз. В этот раз туман в мыслях быстро рассеивается.

Иду к остановке, сажусь в полупустой автобус. Глядя в окно на мелькающие деревья, непрерывно кручу в голове слово «инструменты».

Что она имела в виду? Какую-то способность? Потусторонние силы? Черную магию?

Я ведь не просила ничего! Только правду узнать хотела…

А получается, что я стала теперь какая-то… могущественная, что ли?

При этой безумной мысли глубоко внутри, под слоями страха и вины, вдруг чувствую горячий, обжигающий прилив сил. И жгучее, ядовитое желание наказать мужа за всё, что он сделал. За годы вранья. За унижения. За жестокие слова о моей матери.

Я могу заставить его корчиться от боли одним лишь словом.

Мои губы растягиваются в жесткой, непривычной усмешке.

Но образ Аленки, ее светлые косички и доверчивые глаза быстро перечеркивают дурные планы.

Нет. Я должна держать себя в руках. Дочке я зла не желаю.

Надо найти другой способ вышвырнуть Верещагина из своей жизни. Способ, который не покалечит моего ребенка.

Но теперь знаю одно: я больше не жертва. И плакать в подушку придется Верещагину, а не мне…

Насилие — это язык тех, кто осознал,

что их слова больше не имеют веса.

Но они забывают, что у каждой жертвы есть предел,

за которым рождается палач...

Руслан

Возвращаюсь домой практически без сил. Еле вылезаю из машины. Меня шатает из стороны в сторону, будто разгрузил вагон с цементом.

Но нет… Это просто день такой — похожий на затяжной прыжок в ад…

После беседы со следователем и процедуры опознания чувствую себя разобранным на части, выпотрошенным до основания. Мерзкий, сладковатый запах морга въелся в кожу, волосы, проник в подкорку.

Обугленный, черный труп матери, съежившийся от огня, так и стоит перед глазами, стоит только моргнуть.

Днем заехал в ожоговый центр, поговорил с лечащим врачом отца. Тот посмотрел поверх очков и честно предупредил: если батя и выкарабкается, то на всю жизнь останется инвалидом. И потребуется пересадка кожи. Возможно, не одна. Речь идет о месяцах в реанимации и баснословных суммах.

Шок.

С самого утра я пребываю в глухом, парализующем шоке.

Как такое вообще возможно, чтобы моя идеально выверенная, налаженная, благополучная жизнь рухнула в один момент? Рассыпалась как карточный домик от дуновения ветра?

Поворачиваю ключ в замке, захожу в темную прихожую, делаю шаг, и… снова с размаху спотыкаюсь о проклятый чемодан!

Жена, тварь конченая, так и не разобрала вещи!

Внутри мгновенно, подобно цунами, поднимается волна первобытной ярости.

Глаза застилает пелена злости на весь мир, на судьбу. Гнев кипятит кровь, превращает меня в паровой котел, готовый вот-вот взорваться и разнести всё в клочья.

— Ленка! — ору с порога так, что дребезжит стекло в межкомнатной двери.

Идиотка-жена медленно выглядывает из кухни. Руки по локоть в белой муке, на фартуке пятна — наверняка Алёнка попросила блины или оладьи на ужин.

— Чего тебе? — нагло спрашивает попутавшая берега тварь, всем своим видом показывая, будто я оторвал ее от важного дела.

Этого короткого взгляда и тона хватает, чтобы у меня моментально вышибло клапан.

Делаю резкий, звериный бросок в сторону благоверной. В два шага пересекаю коридор, намертво хватаю за шею, с силой прижимаю к стене и немного приподнимаю над полом.

Белая мука с рук осыпается на мои темные брюки.

Разъярённо, брызгая слюной, шиплю в лицо:

— Ты что, яйца решила себе пристегнуть, сука?!

Ленка судорожно вцепляется перемазанными руками в мою кисть. Отчаянно пытается оторвать мои пальцы от горла, с трудом втягивает воздух.

Лицо на глазах синеет, вены на висках вздуваются, глаза в панике вылезают из орбит.

— Не на… до… — жалко хрипит и пытается закашляться, но я только крепче сжимаю пальцы, перекрывая ей кислород.

— Не надо?! — рычу, вжимая ее затылок в стену. — Надо было вещи мои разобрать, убогая! Или у тебя крыша так прохудилась, что не запомнила моего приказа? Я хозяин в этом доме! Поняла? Что скажу, то и будешь делать!

— Рус… лан… — продолжает скулить, беспомощно суча ногами в воздухе.

Слёзы градом текут по стремительно багровеющим щекам. Капилляры в белках глаз лопаются, заливая их кровью. Нос становится большим и красным, как переспелый помидор.

— А я тебя предупреждал! — цежу, наслаждаясь своей абсолютной властью над ее жизнью в эту секунду. — Говорил, что отправлю на улицу, если не перестанешь выкаблучиваться. Но тебе же похрен, как я погляжу! Ты че, совсем бесстрашная стала? Или бессмертной себя возомнила? М-м-м?!