Мы ложимся, потому что мужик не шутит. Я видел такие глаза — в них нет сомнений. Он убьет любого, кто дернется.

Преступники бегут через парковку, прыгают в старенькую серую Приору без номеров, и машина с визгом срывается с места.

Вскакиваю. Врываюсь в банк.

Внутри — хаос.

Люди плачут. Кто-то блюет в урну. Валерка Сотников сидит у стены, прижимая к груди разможенную кисть. Пальцы вывернуты под неестественным углом. Бледный как мел, но молчит — зубы стиснул, только глаза бешеные.

— Скорая едет, — говорю ему, присаживаясь на корточки. — Потерпи, брат.

Парень кивает. Молчит.

Через десять минут приезжает полиция. Скорая — через пятнадцать. Валерку увозят.

Следователи ходят по периметру, опрашивают свидетелей. Забирают записи с камер.

Кто-то уже выяснил: в кассе была крупная сумма — больше двадцати миллионов. Заказ для клиентов. И преступники точно знали, где и когда можно взять эти деньги.

Я сижу на скамейке у входа, курю одну за другой. Руки трясутся — адреналин еще не выветрился.

Привозят кинолога с овчаркой. Собака черно-рыжая, с умными глазами, — видно, что рабочая.

Сначала осматривают все в банке, а потом вместе со следователем и еще парой ребят вываливаются на парковку.

Собака начинает кружить. Нюхает асфальт, машины, колеса. А вдруг замирает у моего Логана.

Скулит. Тявкает. Царапает лапой заднюю дверь.

Кинолог хмурится, подзывает следователя.

— Чья машина? — спрашивает у нас с парнями, указывая на Логан.

Поднимаюсь со скамейки. Ноги ватные.

— Моя.

— Откройте.

Внутри что-то обрывается.

Пальцы дрожат, когда достаю сигналку из кармана и жму на кнопку. Подхожу ближе и наблюдаю, как в замедленной съемке: дверь открывается, на заднем сиденье лежит черный мусорный пакет.

— Это не мое, — сиплю в шоке. — Я… не знаю, откуда это.

Следователь смотрит на меня невозмутимо. Достает перчатки, разматывает пакет.

Внутри пачки пятитысячных. Новенькие, хрустящие.

— Руслан Владимирович Верещагин? Вы задержаны по подозрению в соучастии в вооруженном ограблении. Пройдемте!

Смотрю на пакет. На деньги. На следователя.

И в голове всплывает голос Ленки.

Хриплый, надорванный, полный ледяной черноты:

«Чтоб на тебя деньги свалились! Большие!»

Свалились, сука. И придавили...

Все, как обещала…

Тварь!!!

Уйти от монстра — это половина дела.

Сложнее перестать его оправдывать…

Лена

Я сижу за своим столом в офисе и тупо смотрю в монитор. Буквы в отчетах сливаются в нечитаемую кашу. Шея болит так, словно меня переехал грузовик. Глотать больно, поворачивать голову — невыносимо.

Четко понимаю одно: нам с Аленкой смертельно опасно находиться дома.

Вчера Руслан чуть меня не задушил. Видела его глаза — он был готов убить, прямо там, на кухне, перешагнуть через труп и пойти спать. И если вернусь сегодня вечером в квартиру, следующая наша ссора может стать для меня последней.

Чтобы скрыть следы вчерашней экзекуции, оделась максимально закрыто: в блузке молочного цвета, на шее туго завязана зеленая газовая косынка. В офисе работает кондиционер, но мне все равно душно.

— Ты как работница банка сегодня, — шутит Наташа, проходя мимо моего стола со стопкой документов.

Натягиваю вымученную улыбку, но смешок застревает в горле.

После нашей поездки к гадалке и той жуткой аварии, а потом больницы между нами пробежал ощутимый холодок. Постоянно ловлю на себе пристальные взгляды подруги. Та словно наблюдает за мной из укрытия, пытается разгадать загадку: что со мной произошло у гадалки, и почему я так изменилась?

Но мне сейчас не до мистики. Моя реальность страшнее любых проклятий.

Кручу в голове задачку со звездочкой: куда уйти с ребенком из дома, чтобы и работу не потерять, и денег хватило на аренду хотя бы крошечного жилья?

В деревню к тетке ехать вообще не вариант. У той внуков полный дом, которых дети на лето привозят, там яблоку негде упасть, не то что нам с Алёнкой разместиться.

Да и с работой придётся попрощаться: ездить из деревни в город каждый день по два часа в одну сторону просто не получится.

Выходит, что кроме Наташи, которая живет одна в своей двушке, мне и обратиться-то за помощью не к кому.

Решаюсь на разговор, когда мы идем на обед в столовую. Шум голосов, звон посуды, запахи еды — отличная ширма для тяжелых разговоров.

— Наташ, тут такое дело… — несмело начинаю, нервно комкая в руках бумажную салфетку. — Не могла бы ты нас с Алёнкой приютить дней на десять? До зарплаты? А потом я найду комнату или квартиру, и мы туда переберемся. Обещаю, мы не стесним!

Подруга замирает, с вилки падают в тарелку две макаронинки. Наташа округляет глаза:

— Тебя что, Верещагин выгнал? Вот козел!!!

— Нет, не выгнал, — краснею от стыда, что приходится такое рассказывать. — Но мы поссорились. Сильно. И он… Он как с цепи сорвался. Едва не задушил.

Произношу это вслух, и мне самой становится жутко.

Осторожно оглядываюсь на посетителей столовой, которые уткнулись в тарелки и экраны телефонов и не смотрят на нас. Убедившись, что свидетелей нет, немного оттягиваю косынку, показывая Наташе синяки, повторяющие форму мужских пальцев.

Она громко охает, роняет вилку в тарелку и в ужасе прикрывает рот рукой.

— Ленка! Да твою же бабушку! Надо побои снять и в полицию на него заявить немедленно! Ты что, хочешь спустить уроду такое с рук?! Он же мог тебя убить!

Инстинктивно сжимаюсь, возвращая косынку на место. Привычка выгораживать мужа срабатывает на автопилоте.

— Наташа, у его родителей дом сгорел в Комарово, — торопливо шепчу. — Свекор в реанимации, а свекровь не выжила. Он вчера на опознание ездил, весь на нервах, вот и не смог сдержать себя, когда я грубо ответила… У него шок.

Подруга возмущенно хмурит брови, глаза мечут молнии.

— Ты его еще и оправдываешь?! — Наташа почти кричит, но вовремя спохватывается и снижает тон. — Лен, я все понимаю: горе у человека, стресс, шок. Но это не повод, чтобы душить жену! И знаешь… я тут недавно передачу смотрела по телевизору про домашнее насилие. Есть созависимые отношения, когда женщина терпит алкоголизм мужа, грубость, мат, побои и постоянно оправдывает тирана! Говорит: «Я сама виновата, я спровоцировала», потому что он ей годами внушает эту мысль!

Она наклоняется через стол и тычет в меня пальцем.

— Вот и ты сейчас говоришь то же самое. Виновата она… В чем ты виновата, Лена?! В том, что твой козлина гулял направо и налево? Внушал тебе, что ты больная на всю голову и тебе лечиться надо? Денег не давал?

Слова Наташи бьют как пощечины. Каменею, не в силах пошевелиться. Тело сковывает лед, а в груди разливается боль, жалость и презрение к себе.

Она права! Господи, как же она права!

Я словно со стороны на себя смотрю, и картина получается до тошноты жалкая.

Руслан и правда всю жизнь отдавал мне лишь небольшую часть своей зарплаты. Этих денег хватало разве что за коммуналку заплатить и детский сад. Я даже не знала, сколько он получает в своем банке! Он всегда говорил: «На бензин, на ремонт машины деньги нужны. Премии срезали. Ты не умеешь деньгами распоряжаться, растранжиришь все».

Жили мы, по сути, на мою зарплату. Иногда я сгорала от стыда и просила у него немного добавить, когда денег категорически не хватало на продукты, чтобы как-то до получки или аванса дотянуть. Или у Наташки занимала.

А теперь оказывается, что он Эльвиру содержал, украшения ей покупал, по ресторанам водил и вообще жил припеваючи! Пока я экономила на новых колготках…

И в этот момент на смену стыду и жалости к себе поднимается холодная, расчетливая злость.

Хватит быть удобной терпилой! Пора избавиться от человека, который превратил мою жизнь в ад!

— Наташ, так что? Пустишь пожить? — спрашиваю, уже не заискивающе, а твердо глядя ей в глаза.