— Забирай вещи и уходи отсюда, — спокойным, абсолютно ледяным, мертвым тоном отдает она приказ.

Приказ? Мне?! В моей собственной квартире?

Да ты совсем с катушек съехала, Ленусик!

— А если не уйду? — бросаю с вызовом, пытаясь стряхнуть с себя наваждение.

— Если не уйдешь — пожалеешь, — всё так же, не моргая, глядя сквозь меня, чеканит Ленка.

— Не дождешься! Да и что ты можешь сделать мне, скудоумная? — гадко улыбаюсь, чувствуя, как адреналин колотится в висках.

В этот момент слышу, как в комнате на тумбочке надрывается мой мобильный телефон.

Прохожу мимо жены, едва не задевая ее плечом, и ловлю себя на остром, диком желании ударить наотмашь по этому бледному, надменному лицу.

Но сдерживаюсь. Нельзя распускать руки, потом проблем не оберешься. Да и дочку испугаю.

Влетаю в спальню, хватаю трубку. Номер незнакомый.

— Да? — рявкаю зло.

— Руслан Владимирович? — интересуется хрипловатый мужской голос.

— Да, это я. Слушаю.

— Вас беспокоит следователь Зуев. Сегодня ночью на даче ваших родителей в Комарове случился пожар. Дом выгорел почти полностью. Владимир Анатольевич сейчас находится в тяжелом состоянии в реанимации, у него ожоги третьей степени. А ваша мать… Александра Сергеевна Верещагина погибла. Примите мои соболезнования.

Слова доходят до меня словно сквозь толстый слой ваты. Звук голоса следователя искажается, растягивается. Воздух в спальне вдруг становится густым и тяжелым.

— Что, простите? — сиплю пересохшими губами. В голове звенит. — Я… я не совсем понял…

— Был пожар, Руслан Владимирович. Замыкание или поджог — установит экспертиза. Ваша мать погибла на месте, отец в больнице. Вы сможете сегодня подъехать в отделение для опознания и дачи показаний?

Следователь еще что-то монотонно говорит про документы, про морг, но я уже не слышу.

Медленно опускаю руку с зажатым в ней телефоном и тяжело сажусь на кровать, потому что ноги больше не держат.

Внутри стремительно разрастаются жгучая боль, паника и тошнотворное чувство вины.

Еще вчера вечером я разговаривал с матерью. Слушал ее ворчание, привез к ней Аленку. Она обещала внучке показать рыбку…

А сегодня ее больше нет. Она сгорела. Сгорела заживо…

Стоп!

Мысль пронзает затуманенный мозг, как молния.

Аленка!

Я же вчера лично отвез дочь к родителям на дачу! Как Аленка оказалась дома?

Получается, Ленка сбежала из больницы и ездила на дачу. Забрала дочь.

А потом… после ее отъезда случился пожар.

Не могла же она… Или могла?

Сумасшедшая, доведенная до ручки баба с черными глазами, обещающая, что я пожалею?

Резко поднимаю взгляд от пола и вижу жену. Она бесшумно подошла и теперь стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди.

В глазах больше нет той пугающей черноты, только тревога.

— Руслан, что случилось? — спрашивает, напряженно вглядываясь в мое посеревшее лицо.

— Дача сгорела, — хриплю, как будто сам наглотался дыма и опалил горло огнем. — Родители были в доме. Мать погибла.

Лена ахает и в ужасе прикрывает рот ладонями. Ее глаза расширяются, зрачки опять становятся огромными.

Я встаю с кровати. Медленно, как хищник перед броском, подхожу к ней вплотную.

— Это ты их сожгла? — задаю вопрос прямо в лоб, впиваясь взглядом в дрожащие губы.

— Не… не знаю… — заикаясь, шепчет внезапно побледневшая супруга, пятясь в коридор.

Хватаю за плечи, больно впиваясь пальцами в ключицы. Трясу изо всех сил, как тряпичную куклу.

— Лен, что ты сделала?! Отвечай!!!

Она смотрит на меня с искренним, первобытным ужасом.

По щеке катится слеза.

— Ничего, Руслан… Я клянусь, ничего! Я просто говорю… и сбывается…

Если годами внушать человеку, что он монстр,

не стоит удивляться, обнаружив однажды у него клыки.

Лена

Иду за Русланом в спальню.

Точнее, меня ЧТО-ТО тащит за ним, как на невидимом аркане. Мои ноги словно двигаются сами по себе по усыпанному осколками полу.

Туман ярости в голове потихоньку рассеивается, пульс замедляется, и я внезапно ужасаюсь тому, что только что наговорила мужу.

Господи… Я же никогда… Никогда раньше так себя не вела!

Никому зла не желала даже в мыслях, была тихой, сглаживала углы, а тут изо рта всякая чушь сыплется с такой ледяной уверенностью, будто я имею право ломать чужие судьбы.

Когда я стала такая… злая и холодная?

Или это закономерно получилось: если человеку всё время лгать, говорить, что он неадекватный, сумасшедший, то он постепенно таким и становится?

Отращивает шипы, чтобы защититься. Когти, чтобы царапаться. Жало, чтобы возвращать обидчиком боль…

Останавливаюсь в дверях спальни, зябко прижимаю к груди переплетенные руки.

Холодно… Мне снова невыносимо, до ломоты в костях холодно, хотя на улице стоит жара. Этот холод идет изнутри.

Смотрю на Руслана, сидящего на краю кровати, и понимаю: произошло что-то ужасное. Верещагин в принципе умеет держать удар. Он жесткий, пробивной мужик, которого ничем не проймешь, а тут…

Он побледнел так, что губы слились с кожей, руки трясутся, дышит тяжело и уставился в пол невидящим, стеклянным взглядом.

Осторожно спрашиваю, что случилось, и волоски на теле мгновенно встают дыбом от новостей.

На даче был пожар. Свекровь сгорела. Свекор в реанимации с тяжелыми ожогами.

В ушах начинает звенеть. Комната перед глазами кренится вбок.

С ужасом вспоминаю, как вчера, забирая Алёнку, в сердцах пожелала Александре Сергеевне сгореть вместе с дачей, клубникой и нравоучениями.

А потом перед глазами яркой вспышкой встает наша поездка в машине. И то, как я, вцепившись мужу в волосы, прокляла любовницу Руслана, пообещала лишить ее красоты, сделать уродиной.

По факту так все и вышло! На Эльвиру теперь смотреть страшно: сломанный нос, выбитые зубы, обезображенное лицо.

И вот теперь — пожар…

Получается, все, что я говорю, сбывается?! Ужас какой…

Меня начинает трясти, мозг снова погружается в какой-то кисельный морок.

Руслан смотрит затравленным взглядом и в лоб спрашивает, не я ли подожгла дом, когда забирала Алёнку.

И он прав. Господи, он абсолютно прав! Я устроила этот пожар, только не руками, не спичками, а своими словами и черными мыслями.

Проклятием, вылетевшим на пике эмоций…

Значит, я убийца?! Я убила мать своего мужа?

Отступаю на шаг. Меня душит паника.

Признаюсь в содеянном, вываливая на него этот мистический ужас, надеясь, что Верещагин поймет и мы вместе решим, что с этим делать.

Но муж только кривит губы. Мое признание не пугает его. Наоборот — бесит.

— Чушь собачья! — рявкает, резко вскакивая с кровати. Горе в глазах мгновенно сменяется привычной агрессией. — Совсем кукухой двинулась! Там наверняка проводку замкнуло. Батя говорил, что рядом со счётчиком провод искрит, а мне все некогда было посмотреть.

Он суетливо натягивает рубашку, застегивая пуговицы дрожащими пальцами.

— Ладно, я поехал к следователю в отдел, — бросает приказ, не глядя на меня. — А ты разбери вещи. И, Лена, я не шучу. Ещё раз взбрыкнешь, устроишь мне тут концерт с чемоданами — выкину тебя из квартиры. Поняла? Будешь по улицам шляться и ссать по подъездам, как твоя полоумная мать!

Боже… Верещагин бьет в самую больную точку. Жестоко, наотмашь.

Проходит мимо, задевая меня плечом, и через минуту хлопает входная дверь.

Я сползаю по косяку на пол, обхватываю колени.

Аленка закрылась у себя в комнате и наверняка надела наушники, как всегда делает, лишь бы не слышать нашу ругань.

Немного посидев в звенящей тишине, заставляю себя подняться. Иду на кухню. Опускаюсь на колени прямо в лужу остывшего кофе и начинаю собирать осколки тарелок.

Реву. Слезы застилают глаза, катятся по щекам, капают на битый фарфор.