Солнышко уже высоко, становится жарко, и вдруг я вижу, как белоснежный храм словно оторвался от земли и парит в воздухе.

Задерживаю дыхание и боюсь моргнуть. Трогаю Наташу локтем.

— Наташ, ты это видишь? — шепчу едва слышно.

— Ага… Чудо?

— Чудо…

Еще пара секунд и видение исчезает.

Нас переполняет такая любовь и благодарность, что невозможно высказать эти высокие чувства. Мы только и вытираем слезы, глядя друг на друга. Слова не нужны. Они даже лишние в этом святом месте…

Возвращаемся назад, заселяемся в небольшую гостиницу. По плану поездка к святому источнику Батюшки Серафима. Достаем белые длинные рубашки себе и Вите. Голыми купаться нельзя, не принято. Едем в автобусе с другими паломниками.

Просторные купальни, а вода… ледяная. Витю просто обливаем водой, зачерпнув в ведро. А вот нам нужно спуститься по ступенькам и три раза окунуться с головой перекрестившись.

Наташа забегает, не раздумывая, набирает в грудь воздуха:

— Во имя Отца! — окунается с головой.

— И Сына! — второе погружение.

— И Святаго Духа! — крестится и еще раз ее макушка скрывается под прозрачной водой.

Быстро выскакивает, стягивает рубашку и начинает растираться полотенцем. Кожа красная, от нее даже пар слегка идет.

— Давай, Ленка! Не трусь!

— Легко тебе говорить. Знаешь, какая я мерзлячка?

Набираюсь смелости, и после пожилой женщины, спускаюсь по деревянной лесенке.

Едва нога касается воды, как на меня нападает неконтролируемый страх. В голове плывет, сердце работает на разрыв, тело сковывает судорога, ноги не двигаются. Я быстро разворачиваюсь назад, но Наташа и еще какая-то девушка не дают мне вернуться.

— Лена, окунись! Тебе нужно! — настаивает подруга.

Зубы стучат от паники, сила вопит: «Беги отсюда, дура! Сдохнешь!»

— Наташ, я не могу! У меня ребенок маленький! Если сердце остановится, он сиротой останется.

— Ничего с тобой не будет! — уже руками толкает меня Наташа.

Я вспоминаю, как мне становилось легче в церкви после причастия, когда была беременная, и снова пытаюсь спуститься.

Вода кажется ледяной. Не чувствую ног. Тело протестует. Арктический холод сковывает мышцы.

— Во имя Отца! — неподъемная рука расчерчивает крестное знамение.

Я приседаю, согнувшись вперед и опустив голову в воду. Легкие разрываются, дыхание останавливается. С трудом выныриваю.

— И Сына! — хриплю. Второе погружение дается немного легче.

— И Святого Духа! — еще одно усилие, и по телу разливается жидкий огонь. Он проникает в каждую клетку. Гонит прочь темноту и холод. Наполняет светом и благодатью.

Выползаю из купели, хватаясь руками за ступени.

— Молодец, Ленка! Ты это сделала! — хлопает меня по спине подруга.

Помогает стянуть мокрую рубашку и растереться сухим полотенцем.

Тело горит как в лихорадке. Будто меня бросили в костер. Но в то же время в голове невероятная легкость. Я кажусь себе легкой, как перышко. Подуй ветерок — и взлечу.

В гостиницу возвращаемся довольные. Витя засыпает, положив голову маме на колени. Наташа на руках несет его в номер, и даже не поднимает на ужин — ребенок спит беспробудным сном.

Мы с подругой постимся. Достаем мандарины, яблоки, хлеб, фасоль в банке, свежие огурцы и помидоры. Делаем салат.

— Лен, у меня ощущение, будто я заново родилась, — делится Наташка, поглядывая на спящего Витю.

— У меня тоже, — соглашаюсь.

— Думаешь, нам поможет? — переводит взгляд на меня, и в глазах столько боли и надежды, что невозможно сейчас убить ее скепсисом.

— Конечно, поможет, — уверенно заявляю и накрываю ее руку своей. — Если не Бог, то кто еще?..

На утренней службе мы стоим в Троицком соборе недалеко от мощей преподобного Серафима Саровского. В сумочках небольшие иконки с изображением доброго Батюшки, освященные на мощах сухарики и масло.

Вчерашняя легкость ушла, и с утра я чувствую неясную тревогу. Чем дольше идет служба, тем мне неспокойнее. Еще и странный кашель привязался: горло царапает словно стеклом, я прикрываю рот платочком и сотрясаюсь всем телом.

Когда начинают читать акафист Серафиму Саровскому, в моем животе что-то шевелится. Будто клубок червей копошится.

Этот ком начинает подниматься вверх, в груди становится тесно, я задыхаюсь. Наташка и Витя посматривают на меня с тревогой. Но на воздух не выйти, люди стоят плотно, мне не пробраться, надо терпеть.

И когда шевелящийся комок поднимается по горлу, я вижу, как изо рта вылетает серое облачко. Оно меняет свои очертания в воздухе, изображая то ли червей, то ли змей, и поднимается под купол.

Витя поднимает руку и, указывая на странное облако, четко говорит:

— Тетя Лена, смотри, у тебя дым!

Наташа склоняется над ребенком, начинает трясти его за худенькие плечики.

— Витенька, повтори, что ты сказал? — просит со слезами на глазах.

— Дым! У тети Лены изо рта дым вылетел, — удивленно восклицает Витя.

А мне хочется поднять руки-крылья и взлететь. Тело опять невесомое. По щекам льются слезы благодарности.

— Господи, спасибо Тебе! Батюшка Серафимушка, благодарю тебя! Царица Небесная, Пресвятая Богородица, славься, Милосердная! — шепчу, глядя на чудотворную икону «Умиление», где Пресвятая Божья Матерь изображена в бремени.

И Наташа плачет и двигает губами, вознося благодарственные молитвы.

Нас услышали… Нам помогли…

Густой звон колоколов плывет над городом, растворяясь в прозрачном утреннем воздухе. Я стою у окна, прижимая к груди теплый, пахнущий молоком и детской присыпкой комочек.

Маленькая ручка с крохотными ноготками крепко, доверчиво сжимает мой указательный палец.

Анечка. Моя сладкая девочка. Мое второе чудо.

До сих пор боюсь дышать, чтобы не спугнуть это невероятное счастье.

Тогда, вернувшись из Дивеево, я почувствовала, что во мне что-то изменилось. Словно та ледяная, обжигающая вода в источнике смыла с меня не только невидимую грязь, но и саму смерть, которая дышала мне в затылок долгие годы.

Мое истерзанное тело вдруг обновилось. Преобразилось. А спустя несколько недель узнала, что снова беременна.

В этот раз не было ни страха, ни паники. Болезни, мучившие меня десять лет, отступили окончательно, растворились, как дурной сон. Девять месяцев я словно летала на крыльях. Выносила Анечку на удивление легко. Внутри поселились тихая сердечная радость, глубокое спокойствие и свет, который теперь согревает всю нашу семью.

Сильные руки сзади обхватывают за талию, притягивая к широкой, надежной груди. Олег утыкается носом в мою макушку, целует волосы.

— Мои девочки, — шепчет хрипло, с такой бесконечной нежностью, что у меня на глаза наворачиваются слезы. — Собирайтесь. Пора выходить.

Сегодня воскресенье. Мы идем в храм. Все вместе.

Олег подхватывает на плечи расшалившегося Вовку — нашего белокурого крепыша, который растет не по дням, а по часам. Рядом идет повзрослевшая Аленка, с гордостью неся сумку с вещами для младшей сестренки.

В храме пахнет ладаном. Я смотрю на мерцающие огоньки свечей, и мое сердце сжимается от щемящего чувства раскаяния и огромной, всеобъемлющей благодарности.

Ставлю свечу и закрываю глаза.

Господи, какую же страшную, глупую, непоправимую ошибку я совершила тогда…

Как же была далека от веры. От понимания того, как устроен этот мир. Что есть добро, а что — зло.

Моя душа была пустой, невозделанной землей, на которой так легко взошли ядовитые семена обиды и злобы.

Измена первого мужа сломала меня. Растоптала женскую гордость, уничтожила самооценку. И вместо того чтобы искать утешение в свете, я отчаянно шагнула во тьму — пошла к гадалке. Добровольно открыла дверь тому злу, которое с радостью вцепилось в меня.

Плачу, вспоминая, какую цену пришлось заплатить. По моей вине погибли люди. Оборвались чужие жизни... Это бремя останется со мной до последнего вздоха.