а хватит ли у меня сил с этой правдой жить?

Лена

— Вижу я твоего благоверного, — хрипло, с какой-то издевкой тянет гадалка. — И бабу его вижу.

Слово «баба» бьет меня наотмашь, словно пощечина.

— Давно он гуляет, — безжалостно продолжает Ирина, вколачивая гвозди в крышку гроба моего счастливого брака. — А тебе врет. В глаза смотрит и нагло брешет. За дурочку тебя держит, девонька. За удобную, слепую дурочку.

Я начинаю задыхаться. Воздух в комнате становится вязким, как кисель. Хочется вскочить, закричать, что это неправда, что Руслан меня любит, просто у нас кризис…

Но в голове всплывают его холодные глаза и презрительное: «Лена, лечи нервы».

— Хочешь, чтобы он сам во всем признался? — вдруг спрашивает гадалка, подаваясь вперед. — Или, может, хочешь, чтобы любовница рассказала?

Я смотрю в ее разноцветные глаза, и меня словно парализует. Разум кричит, что нужно бежать отсюда, бежать без оглядки! Но боль и обида, копившиеся месяцами, вырываются наружу.

— Хочу, — шепчу непослушными губами, словно под гипнозом. — Я все хочу знать.

— Тогда ложись на диван, — командует Ирина. — Футболку задери по самые ребра, а брюки приспусти. Живот освободи.

Она надевает очки и тяжело, с кряхтением встает из-за стола, шаркающей походкой идет к старому советскому шкафу. Достает с верхней полки толстую, потрепанную тетрадь и начинает ее листать, плюнув на пальцы.

На душе становится невыносимо тяжело, темно и гадко. Мое тело буквально звенит от напряжения. Так и хочется вскочить, одернуть одежду и броситься вон из этой жуткой квартиры!

Но как бросить все на середине? Ведь половина правды уже открылась. Если я сейчас приеду домой и скажу Руслану, что была у гадалки и знаю про измены, он поднимет меня на смех. А то и правда в психушку упрячет, скажет, что я совсем с катушек слетела на почве ревности.

А вот если он сам признается… Если согласится с тем, что мои подозрения верны…

На деревянных ногах подхожу к продавленному дивану, ложусь на пропахшую чужим потом обивку. Дрожащими руками задираю край легкой летней футболки и спускаю молнию на джинсах, обнажая живот.

Чувствую себя невероятно уязвимой, жалкой и беззащитной.

Ирина придвигает скрипучий стул вплотную к дивану. Наклоняется надо мной. Я вижу в ее руке обычную шариковую ручку.

Она прижимает стержень к моей коже — холодно, царапает — и медленно чертит треугольник, а потом ещё один прямо вокруг моего пупка.

По позвоночнику бежит ледяная стая мурашек. Живот сводит тугим, болезненным комком животного ужаса.

Я крепко зажмуриваюсь, лишь бы не видеть лица гадалки. Лишь бы не чувствовать, как ее сальные, седые пряди волос щекочут обнаженную кожу.

Ирина начинает шептать.

Сначала тихо, неразборчиво. Ее губы почти касаются моего живота, прямо в центре нарисованного треугольника. Внутренности леденеют, сердце стучит через раз.

Я не понимаю ни слова — это не молитва, не привычный язык. Это какие-то гортанные, древние, пугающие имена, от звука которых кровь стынет в жилах.

Ее дыхание, обжигающе ледяное, проникает, кажется, под самую кожу.

Втягиваю голову в плечи, изо всех сил прижимаю ладони ко рту, чтобы не закричать в голос от парализующего ужаса.

Время словно перестает существовать. Оно замирает, растягивается в бесконечную, мучительную пытку.

Я не знаю, сколько лежу так — пять минут или целый час…

Резко распахиваю глаза, не в силах больше терпеть темноту, и давлюсь криком. По серому, покрытому глубокими трещинами потолку мечутся жуткие, уродливые тени, хотя в комнате было светло, когда мы пришли.

Из глаз горячим потоком текут слезы. В этот момент, слушая страшный шепот гадалки, меня накрывает осознание: я только что совершила самую большую, самую фатальную ошибку в своей жизни.

Я впустила в себя нечто темное.

Но отмотать время назад уже невозможно…

Шепот резко обрывается.

— Все, — сухо командует Ирина отстраняясь. — Вставай, поправляй одежду и возвращайся домой.

Подрываюсь с дивана, как ошпаренная. Морок спал, в теле какая-то удивительная легкость, от нее даже голова кружится.

Судорожно натягиваю футболку, застегиваю джинсы, чувствуя, как трясутся руки.

— Деньги вон туда, в шкатулку положи, — кивает на комод, тяжело дыша. — Сегодня или завтра все узнаешь. И если захочешь потом любовницу его извести, наказать — приезжай. Все сделаю. Только стоить это будет уже дороже.

Пячусь к выходу, опускаю смятые купюры в открытую деревянную шкатулку. — Нет, нет, спасибо. Я никому не желаю зла. Мне просто нужна была правда.

Ирина приспускает очки на кончик носа и смотрит на меня с откровенным презрением.

Презрительно хмыкает:

— Ну и дура. Они тебя с грязью смешали, смеялись над тобой, а ты, малахольная, даже плюнуть им вслед боишься. Ладно, твое дело. Адрес теперь знаешь. Приедешь еще не раз…

Я больше не могу слушать этот каркающий, потусторонний голос. Разворачиваюсь и буквально вылетаю из квартиры.

Бегу по темному, пропахшему сыростью и кошачьей мочой коридору так, словно за мной гонятся демоны. Дрожащими руками дергаю тяжелую входную дверь подъезда и вырываюсь на свободу.

В лицо ударяет ослепительное июльское солнце. На улице стоит невыносимое, душное марево, плавится асфальт, гудят шмели в палисаднике. Настоящее пекло.

Но как только я делаю первый вдох, мне кажется, что я глотаю колючий январский мороз.

Меня начинает трясти. Тело колбасит так, что зубы стучат друг о друга. Я обхватываю себя руками, пытаясь согреться, но холод идет откуда-то изнутри. Прямо из живота.

Оттуда, где чернилами нарисованы эти проклятые треугольники.

Наташа сидит на деревянной лавочке около подъезда, закинув ногу на ногу, и беззаботно копается в телефоне. Увидев меня, тут же опускает телефон в сумку и вскакивает, вглядываясь в лицо.

— Ну как? — с жадным любопытством спрашивает подруга. — Сказала она, как любовницу зовут? И где эта стерва работает?

Я останавливаюсь в паре шагов от нее. Хочу ответить нормально, но голос не слушается. Из горла вырывается лишь сиплый шепот:

— Нет.

Наташа разочарованно выдыхает: — Наврали, что ли, про нее? Шарлатанка? Ой, я так и знала, что эти деревенские ведьмы только деньги дерут…

— Нет, не наврали, — качаю головой.

Холод стремительно расползается по венам. Кожа покрывается мурашками, а перед глазами вдруг начинают плясать мелкие черные точки. Мир на секунду теряет четкость.

— А чего она тебе сказала-то тогда? — не унимается Наташка, делая ко мне шаг. — Лен, ты чего бледная такая? На тебе лица нет!

Пытаюсь сделать вдох, но грудную клетку сдавливает невидимым стальным обручем. А в животе… прямо вокруг пупка вдруг вспыхивает резкая, режущая боль. Словно чернила, которыми Ирина вывела свой проклятый рисунок, превратились в кислоту и теперь прожигают кожу до самых внутренностей.

— Наташ… — судорожно хватаюсь пальцами за край ее сарафана, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Вызови такси… Пожалуйста. Мне кажется, я на автобусе не доеду.

— Ленка, ты чего пугаешь?! — голос подруги вдруг доносится словно сквозь толщу воды.

— Плохо мне как-то… — выдавливаю и ощущаю, как земля уходит из-под ног.

Последнее, что я чувствую, прежде чем провалиться в липкую, ледяную темноту, — это невыносимый запах сладких, приторных женских духов с нотками мускуса.

Запах любовницы моего мужа…

Идеальная жизнь мужчины — это когда дома ждет удобная, бесплатная жена, а в машине сидит дорогая, статусная любовница.

Главное, чтобы эти два мира никогда не пересекались...

Руслан

Глушу мотор, припарковавшись у стеклянных дверей элитного салона красоты в центре города. Кондиционер в машине работает на полную мощность, спасая от раскаленного июльского пекла.

Откидываюсь на спинку кожаного сиденья, по привычке разминая широкие плечи. Мышцы приятно ноют после вчерашней тренировки по рукопашному бою.