— И, Дина… у меня есть девушка. Любимая девушка. Возможно, я на ней даже женюсь, хотя об этом пока речи не идет.

Да, приходится резать по живому, иначе никак.

Дина еще больше бледнеет, губы начинают дрожать, на глаза наворачиваются слезы. Весь ее хрупкий карточный домик из надежд рушится прямо здесь, на ковре моего кабинета.

Поднимаюсь с кресла, шагаю к ней, прижимаю девушку к груди и начинаю гладить по волосам успокаивая. Чисто по-отечески. Без грамма подтекста.

— Все, все, все! Хватит! Ты напридумывала себе того, чего нет. Я не принц, и скорее отрицательный герой. Сложный, жесткий, со своими тараканами в голове. Найдешь себе нормального парня. Ровесника, с которым будет легко и весело.

— Я не хочу парня… Мне вы нужны…. — с надрывом сообщает помощница, цепляясь пальцами за лацканы моего пиджака, и всхлипывает.

— Дина, стоп! — понимаю, что ласковый тон только подтолкнет ее к истерике, и быстро меняю тактику. Отстраняю от себя, беру за плечи. Добавляю с голос металла: — Если ты и дальше будешь по мне вздыхать, нам придется расстаться. Навсегда.

Угроза увольнения действует как ледяной душ. Девушка замирает. Судорожно сглатывает. Поднимает заплаканное лицо, смотрит в глаза с детской, трогательной обидой:

— А говорили, что я уникальная. Врали?

— Уникальная. Такой больше нет, — развожу руками. — Но придется взять похуже и смириться с ее несовершенством.

Девчонка слабо шмыгает носом и, наконец, улыбается, а у меня словно камень с груди падает. Слава богу, рассудок победил гормоны.

— Мир? — взываю к благоразумию, протягивая ладонь.

— Мир! С вас коробка рафаэлок, — вытирает размазавшуюся тушь Дина, отвечая на рукопожатие.

— Заметано! Куплю самую большую.

Она поправляет свой дурацкий корсет и направляется к двери. Мысленно выдыхаю, сажусь и возвращаюсь к документам.

Уже стоя в дверях Дина оборачивается:

— Я забыла сказать, что звонил ваш знакомый Сергунин. Сказал, что заседание по делу Верещагиной назначено через неделю.

Вся моя легкость улетучивается в один миг. Ослабляя галстук, чтобы восстановить дыхание.

— Хорошо, она пока в больнице. Заявим на процессе ходатайство о переносе даты заседания. Когда я должен быть в суде?..

Заседание переносят на три недели. Словно дают нам крошечную передышку перед решающим боем.

Когда Лену выписывают из больницы, я даже не спрашиваю ее мнения. Просто привожу квартиру, жду, пока соберет вещи, и забираю их вместе с дочкой к себе.

Не могу понять, откуда во мне, циничном адвокате, привыкшем мерить все категориями выгоды и логики, неудержимая тяга защищать эту хрупкую женщину и ее ребенка.

Маниакальное желание утащить к себе в берлогу, запечатать, закрыть на все замки и спрятать от всего мира. От бывшего мужа-ублюдка, от судов, от следователей, от ее собственных демонов…

При этом не скажу, что испытываю дикое желание затащить ее в койку. Точнее, хочу, конечно. До зубовного скрежета, до сбитого дыхания. Но сначала…

Сначала вылечить, решить проблемы со здоровьем. А пока мне страшно ее трогать. Кажется: обними чуть посильнее — и в ней что-то сломается. Она сейчас похожа на хрустальную статуэтку, по которой пошла сеть невидимых трещин. Ни к одной женщине я не испытывал столь противоречивых чувств: первобытного желания и благоговейного трепета.

Время идет, а ситуация только ухудшается. Лена по-прежнему не может ничего есть. Ее желудок отторгает любую твердую пищу. Я методично, с упорством маньяка, скупаю в супермаркетах маленькие баночки. Покупаю детское питание — яблочное, мясное, овощное пюре. Она пьет воду, сладкий чай, через силу глотает полезную кашицу, но это не спасает.

Похудела так, что ребра можно пересчитать. Ветром уже качает. Когда выходит из душа, завернутая в махровое полотенце, у меня сжимается сердце — острые ключицы, впалый живот, тонкие запястья.

Головные боли тоже не проходят, мучают ее круглосуточно. Под глазами залегли темные синяки, кожа стала белая, почти прозрачная, с просвечивающей сеткой голубых венок.

Поднимаю на уши всех знакомых врачей. Нахожу светило медицины, лучшего специалиста по головной боли в институте имени Бурденко. Мы собираем вещи и летим на обследование в Санкт-Петербург. Аленку оставляем с ее верной подругой Натальей, чтобы не таскать ребенка по клиникам.

И начинается ад. Бесконечные белые коридоры, гул аппаратов, запахи стерильности. МРТ, КТ, ЭЭГ, десятки пробирок с анализами.

Я оплачиваю исследования, требую консилиумов, но результат вводит в ступор. У Лены ничего серьезного не находят. Ни опухолей, ни аневризм, ни органических поражений. Ставят диагноз: «головная боль напряжения». Врачи с умным видом объясняют симптом жесточайшими спазмами мышц головы и шеи.

Тело Лены зажато в тиски постоянного стресса. Спазмы кишечника, пищевода и диафрагмы вызывают проблемы с ЖКТ. Ее организм физически блокирует все функции, пытаясь защититься от реальности.

И каждый из спецов заканчивает прием одной и той же фразой: советуют посетить психотерапевта.

Срочно. Иначе все может закончиться плачевно…

Но при одном упоминании врачей этого профиля Лена прячет от меня глаза, сжимается в комок и категорически не соглашается пойти к мозгоправу.

Я знаю историю ее бабушки и матери, сестра рассказывала. Знаю про их проблемы с психикой. И понимаю, что Верещагина до одури боится диагноза. Боится, что ее признают невменяемой, запрут в клинике и отберут Аленку.

Вместе с тем, несмотря на болезнь и изможденность, меня все сильнее к ней тянет. Навязчивое желание преследует и днем, и ночью.

И в один из вечеров, в нашей питерской гостинице, за окном хлещет дождь, а в номере царит полумрак. Лена, уставшая после очередного бессмысленного визита к врачу, лежит в кровати поверх одеяла и пустым, стеклянным взглядом смотрит в потолок. По ее щекам непрерывными струйками бегут слезы отчаяния.

Беззвучные и оттого самые страшные…

Моя выдержка лопается, как натянутая до предела струна. Сжимаю челюсти, подхожу к кровати, сажусь на край, беру это щуплое тельце в охапку и крепко прижимаю к себе.

Девчонка легкая как перышко. Глажу по светлым волосам, целую острые плечи, пульсирующую венку на шее, чувствуя вкус ее соленых слез. И горячо шепчу в ухо, уговариваю:

— Лен, все будет нормально. Мы справимся. Вот увидишь. Ты будешь абсолютно здорова. Я вытащу тебя, слышишь?

— Уже не верю, Олег, — шепчет сорванным голосом, утыкаясь мне в грудь. Тонкие пальцы слабо комкают мою рубашку. — Я умираю...

— Зря, — рычу, отказываясь даже слышать этот бред. Поднимаю лицо за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Ты мне еще сына родишь, вот увидишь.

Мои слова бьют ее током. Лена вздрагивает. Поднимает взгляд, в котором сквозь пелену слез вдруг вспыхивает, теплится робкий огонек надежды.

Жизнь…

В ней просыпается жизнь…

И она сама, первая, неуверенно тянется ко мне губами.

Эта робкая ласка срывает с меня все тормоза. Набрасываюсь на девушку с такой страстью, что зубы щелкают. Лена тихо выдыхает мне в рот, цепляется тонкими пальцами за плечи и с неожиданной, отчаянной готовностью отвечает.

Меня ведет. Ведет от запаха, в котором смешались больничная стерильность и аромат сладкой ванили. От шелковых светлых волос, путающихся в моих пальцах. От горячей, бархатной кожи.

Руки скользят по ее спине, сминая тонкую ткань футболки. Стягиваю одежду через голову, отбрасываю в сторону. Лена вздрагивает от прохладного воздуха, но не отстраняется. Напротив, прижимается ко мне ближе, жаждет физического тепла.

Покрываю поцелуями ее шею, ключицы, каждый выступающий позвонок, словно хочу губами стереть всю боль, что сковала измученное тело.

Мои пальцы скользят по ребрам — слишком острым, слишком хрупким. Но в эту минуту я не чувствую страха. Только нежность, граничащую с сумасшествием, и дикую потребность передать ей свою силу.

Лена судорожно выдыхает, когда я одним резким движением избавляюсь от собственной рубашки, отбрасывая куда-то в темноту номера.