Из письма министра юстиции Старынкевича управляющему министерством иностранных дел о данных предварительного следствия по делу об убийстве Николая II и его семьи, Омск от 19 февраля 1919 года:

«[…] Кроме того, в самом ближайшем времени будет допрошен один из главных участников преступления — непосредственный убийца царской семьи, упомянутый выше Павел Медведев, только что задержанный. Допросу этого свидетеля следственная власть придает большое значение, так как путем его полнее будут освещены обстоятельства убийства бывшего императора и его семьи и, весьма возможно, будут получены указания на место нахождения трупов, розыск которых, несмотря на все принятые меры, не дал положительных результатов. Придавая вообще особое значение настоящему делу, Министерство Юстиции принимает все меры к тому, чтобы обеспечить всестороннее, и успешное, и быстрое производство расследования по этому делу. В том же направлении действует и следственная власть в лице судебного следователя по особо важным делам Соколова, на которого в последнее время возложено производство следствия. […] Подлинное подписал:

Министр юстиции Старынкевич».

Заметим, что с точки зрения министерства юстиции допрос арестованного должен был производиться следователем Соколовым, а никак не отстраненным от дела Сергеевым и на момент написания письма — 19 февраля 1919 года — такого допроса не было. Однако мы имеем протокол допроса П.С. Медведева агентом Алексеевым, якобы проведенного в присутствии прокурора Пермского окружного суда Шама-рина еще 12 февраля 1919 года. Сам П.Я. Шамарин также утверждал, что в его присутствии агент уголовного розыска С.И. Алексеев (12 февраля 1919 года в Перми), а спустя десять дней — И. А. Сергеев (21–22 февраля в Екатеринбурге) допрашивали П.С. Медведева-Бобылева. Но в материалах следственного дела ни в протоколе, подготовленном С.И. Алексеевым, ни, соответственно, в протоколе, подписанном И.А. Сергеевым, упоминаний о присутствие при допросе кого-либо, кроме следователя и подозреваемого, нет. Если учесть, что и Алексеев, и Сергеев были профессионалами, то подобное упущение в столь важной официальной бумаге, как протокол допроса ключевого свидетеля, представляется невероятным.

Генерал М.К. Дитерихс в своей книге тем не менее пишет:

«…Сергееву уже не пришлось пользоваться всеми этими лицами (имеются в виду Медведев и другие свидетели. — Примеч. авт.), и они попали на изучение к новому следователю (Соколову. — Примеч. авт.)».

Подобное замечание может говорить лишь об одном: допроса Медведева-Бобылева, будто бы проведенного отстраненным от дела И.А. Сергеевым, вообще не было!

Нужно отметить, что и сами «показания» Медведева (даже если предположить, что задержанный действительно был Медведевым и его допросы действительно производились) не содержали в себе ничего нового, о чем бы ранее не говорили уже известные следствию «очевидцы».

Сам арестованный упорно отрицал, что он участвовал в расстреле, и даже тогда, когда «ему была сделана очная ставка с его женой (документальное подтверждение очной ставки в материалах дела отсутствует. — Примеч. авт.), он говорил, что в момент самого расстрела Янкелъ Юровский послал его на улицу послушать, будут ли слышны выстрелы. Но показания Летемина, Проскурякова, Якимова и жены Медведева определенно устанавливают, что Медведев никуда в это время не выходил и был единственным из охранников, который участвовал фактически в расстреле».

В самих показаниях можно обнаружить очень много разного рода несоответствий. На первом допросе Алексеевым задержанный называет имена великих княжон, впрочем, с ошибкой (Ксения вместо Анастасии), но уже на допросе Сергеева уверяет, что, хотя он и видел княжон ежедневно, он не знает их имен.

Будучи то ли караульным начальником, то ли разводящим (его должность так и не установлена!), на допросе у Сергеева Медведев уверенно утверждает, что приступил к службе 24 мая 1918 года и в тот же самый день туда прибыла вся семья Романовых, которую он «пересчитал» вместе с Авдеевым и Мошкиным. Но это невозможно, так как Николай Александрович, Александра Федоровна с дочерью Марией прибыли в Екатеринбург из Тобольска 30 апреля, а все остальные — в ночь на 23 мая 1918 года. Разумеется, некоторая путаница всегда возможна. Но ее количество в «показаниях» Медведева превышает любые допустимые возможности.

Впрочем, просидеть в екатеринбургской тюрьме Медведеву-Бобылеву пришлось недолго. 25 марта 1919 года он умер от сыпного тифа и 27-го того же месяца похоронен. Событие это занесено в метрические книгах Градо-Екатеринбургской Михайло-Архангельской церкви за 1919 год в ст. № 50 и подписано священником А. Глубоковским. Официальное свидетельство о смерти, оформляемое в подобных случаях начальником тюрьмы и тюремным врачом, отсутствует.

Екатеринбургский прокурор В.Ф. Иорданский в переписке с казанским коллегой Никандром Миролюбовым (из собрания Гуверовского института университета в Стэнфорде) писал о смерти Медведева:

«I am hurrying to let you know of the most deplorable news I have just received. A short while ago Medvedev, the prisoner connected with the imperial case, fell ill with typhus, and on 25 March when he was already in the typhus block, he died. Before he was placed in the prison, a cell had been prepared according to my special instructions; despite the fact that there had been no illness in it, it was specially scrubbed down, because there had been a lot of illness in the same prison… Medvedev died on 25 March, but his death was only communicated to me by the head of the prison on 29 March. I was not informed at all of his illness… one cannot help wondering whether there was some sort of corruption in this matter, and whether he disappeared or escaped with somebody's collaboration. This is only speculation, but with that in mind I gave the militia instructions to carry out a detailed inquest, giving personal orders to this end and demanding a death certificate… in the light of the incorrect handling of the affair by the prison governor, I demanded through the prison inspector to know why neither I nor Investigator Sokolov were informed of Medvedevs illness, and why we were told so late of his death… this is also unsatisfactory because, although he was questioned thoroughly according to what facts were known at the time, he should have been questioned a second time».

(«Спешу сообщить крайне прискорбное известие, только что полученное мной. Недавно заключенный Медведев, замешанный в Царском Деле, заболел тифом и скончался 25 марта в тифозном бараке. Перед тем как он был доставлен в тюрьму, для него была приготовлена, согласно моим инструкциям, одиночная камера, и возможность инфекции была исключена, камеру буквально выскребли, ведь в тюрьме свирепствовала эпидемия… Медведев умер 25 марта, однако о его смерти мне было сообщено начальником тюрьмы лишь 29-го. О его болезни мне ничего не доложили… поневоле задумаешься, не подстроена ли вся эта темная подозрительная история с его смертью: не исчез ли Медведев, не сумел ли он бежать с чьей-то помощью. Это всего лишь предположение, но именно это я имел в виду, когда отдал милиции распоряжение провести тщательное расследование случившегося и потребовал представить свидетельство о смерти… в свете неправильного отношения к произошедшему начальника тюрьмы я потребовал через тюремного инспектора объяснений, почему ни мне, ни следователю Соколову не было доложено о болезни Медведева и почему нам так поздно сообщили о его смерти… все это так некстати еще и потому, что хоть Медведев и был тщательно допрошен по поводу известных в то время обстоятельств дела, его должны были допросить второй раз».)

Эти слова Иорданского прямо подтверждают наше предположение о том, что никакого повторного допроса арестанта никогда и никем не производилось.

В 1928 году бывший товарищ прокурора Екатеринбурга Николай Остроумов в письме великой княгине Ксении Георгиевне (в связи с делом Анны Андерсон) категорически утверждал, что на повторном допросе Медведева, проводимом Сергеевым, присутствовал именно он сам, а не пермский окружной прокурор П.Я. Шамарин: