Однако метаморфоза превращения слабовольного и отнюдь не примечательного какими-либо достижениями царя, каковым его представляла советская историография, в центральную фигуру нового идеологического пантеона была сопряжена с рядом трудностей. Любой советский школьник связывал имя Николая II прежде всего с Ходынкой, Кровавым воскресеньем, позором Цусимы и Мукдена, Ленским расстрелом рабочих, бесславной Первой мировой войной и, наконец, отречением от престола, в ходе которого царь отдал власть «словно командование эскадроном».

Не лучше обстояли дела и с его церковным почитанием. Даже годы спустя в своем интервью порталу Православие.ру ректор православного Свято-Тихоновского университета и секретарь комиссии по канонизации святых протоиерей Владимир Воробьев говорил: «Когда в 2000 году Синодальная комиссия по канонизации святых обсуждала вопрос о прославлении царской семьи, она пришла к выводу: хотя семья государя Николая II была глубоко верующей, церковной и благочестивой, все ее члены ежедневно совершали свое молитвенное правило, регулярно причащались Святых Христовых Тайн и жили высоконравственной жизнью, во всем соблюдая евангельские заповеди, постоянно совершали дела милосердия, во время войны усердно трудились в госпитале, ухаживая за ранеными солдатами, к лику святых они могут быть причислены прежде всего за свое по-христиански воспринятое страдание и насильственную смерть, причиненную гонителями православной веры с неимоверной жестокостью. Но все же нужно было ясно понять и четко сформулировать, за что именно была убита царская семья. Может быть, это было просто политическое убийство? Тогда их мучениками назвать нельзя».

Следовательно, перед светскими и церковными властями новой России стояла задача во что бы то ни стало доказать факт беззаконного жестокого убийства не только и не столько царя (ведь его вполне логично было бы считать политическим!), а всей без исключения царской семьи. К слову сказать, никому никогда в католической Европе не приходило в голову ставить вопрос о канонизации Людовика XVI, Марии-Антуанетты или, скажем, принцессы Марии де Ламбаль, зверски растерзанной в 1792 году толпой парижан за слова о верности свергнутым сюзеренам. Несчастную женщину тогда несколько часов насиловали, выбили ей зубы и отрезали груди. Потерявшую сознание жертву привели в чувства и издевались над то ли еще живой, то ли уже мертвой еще несколько часов. Наконец мясник Гризо ножом отрезал ей голову и вспорол живот. Тело маркизы в буквальном смысле слова разодрали на части, а наутро протащили по улицам Парижа, неся перед собой на пике окровавленную голову. Далее шествовал один из убийц, обмотавшийся кишками жертвы и сжимавший в руке ее сердце. Одни свидетели писали, будто он кричал, что сегодня на ужин у него будет сердце аристократки, другие — будто он откусывал от сердца куски прямо на улице… Заметьте, никакого мученичества и никакой святости!

Как мы знаем из предыдущих глав, белогвардейское следствие располагало для доказательства «злодейского убийства» совсем немногим — показаниями участника злодеяния, которого никто и никогда не видел в глаза и который не оставил по себе ни фотографий, ни образцов почерка, ни даже свидетельства о смерти; телеграфным бланком сомнительного происхождения и еще более сомнительного содержания; горой обгорелых вещей, неизвестно кому принадлежащими съемным зубным протезом и отрезанным пальцем руки и найденным год спустя трупом комнатной собачки столь же сомнительного происхождения; массой слухов и сплетен; официальным объявлением советской власти о расстреле одного Николая II; множеством запротоколированных свидетельских показаний о вывозе из Екатеринбурга живой царской семьи, ну и разумеется, непоколебимой уверенностью Вильтона, Дитерихса и Соколова в убийстве, совершенном «жидами». Согласитесь, не густо для признания семейства не только святым, но и просто убитым!

В этом и кроется главная проблема, вставшая вслед за Соколовым и Дитерихсом и перед создателями новой российской идеологии. Отсутствие тех самых неопровержимых доказательств, позволяющих безапелляционно говорить о свершившемся факте убийства. Не хватало главного и основного доказательства — собственно говоря, предмета расследования, то есть тел убитых! А как говаривали следователи уголовного розыска, «нет тела — нет дела», то есть возбудить уголовное дело об убийстве и довести его до суда при отсутствии тел убитых невозможно! Еще более затруднительно сделать это при отсутствии живых подозреваемых и каких-либо прямых улик, мотивов и свидетельских показаний. А значит… Если тела «мучеников» не были найдены в 1918–1919 годах, то их надо найти сейчас, и желательно немедленно! Что и произошло неподалеку от Свердловска (бывшего Екатеринбурга) в июле 1991 года.

Современный период расследования в СССР начался даже не в 1991 году, а в куда более далеком 1979 году, когда некий Гелий Трофимович Рябов неожиданно совершает (по его словам!) без преувеличения «открытие века». Гелий Трофимович, с одной стороны, был режиссер и сценарист (что, видимо, сильно помогало ему впоследствии создавать по чьему-то замыслу красивые сценарии своих «открытий»). Но, с другой стороны, он был заслуженный работник МВД СССР, а также советник министра МВД СССР Николая Анисимовича Щелокова. Так вот, Гелий Рябов совершенно неожиданно едет в Свердловск, там непонятно почему просит сводить его в Ипатьевский дом.

Рябов вспоминает потом этот момент, старательно придавая ему некий мистический оттенок: «В тот момент, когда я сошёл на перрон, я сказал встречающему: «Отвезите меня в особняк Ипатьевых». Сказал непроизвольно, инстинктивно, интуитивно, как угодно». Вся эта глава будет неразрывно связана со своеобразной мистикой, но для начала примем это как данность. По официальной версии, Рябов приехал встречаться со свердловскими товарищами и рассказывать им историю своих кинопроизведений. Но почему-то на следующее утро за ним услужливо приезжает милиция и вместо встреч с трудящимися везет туда, куда он указал, и показывает там все, что он пожелает, что гораздо больше похоже на организованный высоким начальством приезд человека с неограниченными полномочиями по некоему важному делу, чем на личную поездку на встречу с почитателями и случайное посещение по дороге интересного исторического места. Так что уже с самого начала сценарий, предложенный известным режиссером, выглядит как-то неправдоподобно, а Рябов старательно пытается придать ему вид «непроизвольного, инстинктивного и интуитивного». Видя непроизвольную и инстинктивную заинтересованность Рябова Ипатьевским домом, также абсолютно «случайно» Гелия Трофимовича знакомят с местным геологом А. Авдониным, и опять же, по официальной версии, всего лишь на основании некоей версии «записки Юровского» они вместе совершенно неожиданно находят могилу, в которой якобы захоронен Николай И, его супруга, три дочери и несколько приближенных.

Г.Т. Рябов

Здесь нужно сказать несколько слов и о том источнике, благодаря которому бравые гробокопатели якобы сделали свое открытие. Это «Евангелие от Юровского» легло в основу доказательной базы и всех следственных действий, проводимых в России с 1991 года.

Вот что говорит об этом документе старший следователь В.Н. Соловьев, возглавлявший следствие с 1993 по 2015 год и признавший безусловную подлинность «находки» Рябова и Авдонина:

«Воспоминания Я.М. Юровского, коменданта Дома особого назначения, организатора расстрела и захоронения царской семьи.

1. Наиболее ранняя (краткая) редакция записок, где свидетельства Я.М. Юровского были записаны членом ВЦИК, известным историком и государственным деятелем Советской России М.Н. Покровским («записка» датируется 1920 г.).

2. Вторая (пространная) редакция записок Юровского датируется апрелем — маем 1922 г. Эта записка подписана Юровским, машинописный текст имеет правку, сделанную его рукой.