Как-то он сказал мне:

— Владимир Петрович, вы помните наш разговор о возможном появлении самозванцев в будущем? Ну так вот, я получил известие из Перми, что туда привезена в больницу какая-то барыня, назвавшая себя великой княжной Анастасией Николаевной.

— Вы поедете туда, конечно?

— Нет, у меня совершенно нет времени, да при этом я убежден, что царская семья вся погибла»[118].

Прежде чем рассказать читателям о следствии Н.А.Соколова, ставшем со временем едва ли не официальным доказательством убийства и последующего сожжения тел семьи Николая II, хотелось бы остановиться немного подробнее на политической обстановке на востоке России во второй половине 1918 года и на ходе следствия по «царскому делу» с августа 1918 по январь 1919 года.

Летом и в начале осени 1918 года в Сибири и на Урале господствовали в основном настроения всеобщей поддержки Временного Сибирского правительства, созданного 30 июня 1918 года в Омске под руководством кадета П.В. Вологодского (1863–1925), бывшего, по сути, продолжателем политических идей Временного правительства Керенского. Не будем забывать о том, что Вологодский принимал в начале века участие в создании в Сибири организации эсеров.

Как и другие левые, правительство Вологодского ни в коем случае не делало ставку на иностранную интервенцию стран Антанты.

Ситуация радикально изменилась после 18 ноября 1918 года, когда в результате военного переворота Верховным правителем России был провозглашен адмирал А.В. Колчак. В период Гражданской войны адмирал Колчак не видел другого политического режима на возглавляемых им территориях, кроме военной диктатуры. Он разделял идеи мнимой беспартийности армии и политики «непредрешения» в вопросах будущего политического устройства России. В то же время в своей деятельности А.В. Колчак был связан договоренностями со странами Антанты и Японией, помогавшими ему живой силой и вооружениями. Соответственно, соблюдение позитивного имиджа союзников было для Колчака одной из первоочередных задач.

Таким образом, следственные действия, с которыми мы уже познакомили читателя, приходились именно на время, когда в Сибири безраздельно властвовало Временное Сибирское правительство, которое никак не использовало (и не планировало использовать!) «царское дело» для решения внутренних и внешних политических задач. Можно сказать, что и комиссия генерала Гришина-Алмазова, и следователь Сергеев, и глава уголовного розыска Кирста просто выполняли свою работу, стремясь установить истину, не задумываясь о ее политических последствиях в России и за ее пределами.

Но с приходом к власти адмирала Колчака «царское дело» должно было незамедлительно стать не просто уголовным расследованием, а частью государственной идеологии, удовлетворявшей при этом и интересы самого Верховного правителя, и его патронов в лице правительств Англии и Франции.

Вкратце, по мнению Колчака, следствие в кратчайшие сроки ДОЛЖНО было доказать:

1. Неоспоримость жестокого убийства ВСЕЙ семьи бывшего царя большевиками.

2. Причастность к убийству неких богоборческих антихристианских сил сионистского толка.

3. Непосредственное участие евреев в подготовке и осуществлении убийства Романовых.

4. Отсутствие в «царском деле» связи с врагом «Святой Руси и Церкви» Германии.

5. Отсутствие в деле любых сведений, способных бросить тень на союзников и прежде всего — Великобританию.

Главным же выводом следствия ДОЛЖНО было стать доказательство жестокого ритуального убийства всех членов семьи Николая II «сатанистами, жидами и большевиками».

Разумеется, адмирала Колчака никак не устраивала, по определению назначенного Верховным правителем куратором по делу генерала М.К. Дитерихса, «программа, намеченная Сергеевым для своей работы, определенно преднамечала затяжку дела до бесконечности: сначала выяснить, «действительно ли совершилось самое событие преступления», «в дальнейшем принять все доступные меры к обнаружению тел убитых» «и уже затем выяснить обстоятельства совершения преступления, его вдохновителей и участников»[119].

Соответственно, генерал Дитерихс прежде всего перечисляет недостатки в работе следствия, допущенные с августа 1918 года, чтобы смена следователя не выглядела случайной или ангажированной властями. Едва ли ему это удалось, но сами по себе аргументы генерала заслуживают внимания.

Начинает генерал с обвинения действующего следователя Сергеева в… еврействе: «Сергеев — сын крещеного еврея. Он не сочувствует изуверской политике и поступкам Бронштейна, Янкеля Свердлова, Исаака Голо-щекина, евреев Сафарова, Войкова и прочих их единомышленников. Сергеев сторонник евреев Керенских, более умеренных в способах достижения целей, не таких кровожадных. Он выдвинулся в Екатеринбурге, именно в период керенщины, когда уже не работоспособность, трудолюбие и знания имели значение в судебном мире, а слова, речи, политика, митинги, демократические принципы и прочий яд развала минувшего 1917 года. Сергеев и теперь примкнул, по-видимому, опять к тому же лагерю, почему и оказался выбранным для ведения исторического, национального дела. Так характерен этот тип людей нашей революции и так постоянны они в способах проявления демократических принципов, что, будучи назначен для ведения предварительного следствия по делу об убийстве бывшего Государя Императора, Сергеев и здесь не мог отказаться от проявления тех же способов; через прокурора он объявил в газетах, что ведение Царского дела возложено на него — Сергеева, и приглашал всех, знающих что-либо по этому делу, идти к нему для дачи показаний».

Далее куратор Верховного правителя составляет краткий обзор деятельности всех работавших ранее по «царскому делу», делая упор на их политические убеждения: «Первые исполнители его: следователь Наметкин и член суда Сергеев, независимо от их личных качеств, характеров и политических физиономий, в своей следственной деятельности, безусловно, были под влиянием указанного выше больного политического течения мысли тогдашней гражданской власти и влиявших на нее политических партий бывших учредиловцев.

Хотя Сергеев в своем прошлом проходил через стаж судебного следователя, но, судя по тому, как он вел порученное ему Царское дело, можно думать, что он никогда в жизни к этой специальной профессии никакого отношения не имел. Остается только предположить, что Сергеев ставленник известных политических течений, противник вообще Царскому делу, относился к нему как к простому исполнению канцелярской работы. Говорят, что теперь он расстрелян большевиками: если это верно, то во всяком случае он расстрелян не за участие в расследовании злодейства Исаака Голощекина, Янкеля Свердлова, Янкеля Юровского и многих иных, перечисленных выше еврейских изуверов по делу убийства Царской Семьи.

Если Наметкин отличался леностью и апатичностью к своим обязанностям, то Сергеев в произведенной работе выказал полное отсутствие самого скромного таланта следователя и абсолютное непонимание следственной про-фессионалъности. Его допросы свидетелей — это запись того, что хотел показать только сам свидетель или преступник; попытки вести допрос по определенной идее, определенному плану, систем дополнительных вопросов — у Сергеева отсутствовали совершенно, или отмечаются в протоколе только постольку, поскольку случайно сам свидетель или преступник давали для этого материал в своем показании. Он совершенно игнорирует методы установления фактов путем исследования, тщательного изучения вещественных доказательств, он просто коллекционирует их, и сами по себе у Сергеева вещественные доказательства не говорят ничего, не помогают установлению фактов преступления, не создают путей для новых следственных изысканий, а являются просто «приложениями» в узком понимании статьи закона»[120].