— Прости, — внезапно поцеловав Луну в висок, прошептала ей в ухо Муавия. С трудом выкарабкавшись из объятий, так, чтобы не задеть открытую рану, она отлетела от неё в сторону. Встав перед ней и подлетавшими к ним стражниками, она создала воздушный купол, который на время мог укрыть их от опасности и сдержать натиск вражеской колонны.
— Что ты делаешь? — тяжело дыша, просипела Луна. Каждое слово давалось с трудом — горло пересохло. — Они близко… барьер не удержит их, — Перед глазами поплыли мушки, сливаясь в тёмную пелену. Она с трудом находилась в сознании.
Луна истекала кровью и еле парила в воздухе. Крылья порхали лишь на одной силе воли. Обида и гнев за свою маленькую, храбрую сестренку застелили Муавии глаза кровавой пеленой. Месть. Ей хотелось отомстить каждому, кто причастен к ее боли. Кровь за кровь. Взмахом руки она собрала вокруг сестры ледяные кристаллы. Они сомкнулись вокруг Лунарии, образуя непроницаемый кокон.
— Я сама разберусь со стражниками и вернусь к тебе, обещаю, — улыбнувшись сквозь слёзы, Муавия зачаровала кристаллическую решётку. Та замерцала холодным светом и в мгновение ока исчезла, унося Лунарию прочь, в сторону ближайшего лазарета, где бы ей могли помочь.
Это был их последний разговор.
Лунария, окутанная ледяным коконом, могла лишь беззвучно кричать, видя, как фигура сестры стремительно исчезает под облачной пеленой. А Муавия, оставшись одна перед лицом разъярённых стражников, сжала кулаки. Сначала она собирается уничтожить их, а потом сама сдаться царю, в обмен на то, что её семья не пострадает. Иначе будет кровавая бойня. Каждая белоснежная плита в дворце Сириуса окрасится в кроваво-алый цвет. И этот день станет самым запоминающимся в истории Инральда.
***
Пустыня, племя Д’арк Барра.
Муавия лежала, уткнувшись лицом в песок. Перед глазами всё ещё всплывало лицо сестры, искажённое болью. «Всё ли с ней хорошо? Как Сириус поступил с ней? Изгнал из столицы или по-прежнему держит при себе, наслаждаясь её душевными муками?» — эти вопросы раз за разом всплывали в голове, но никто в целом мире не мог дать на них ответа, чтобы она наконец-то вернула себе покой. Если бы только существовал способ связаться с Луной…
— Брахр, гром’гар! — раздался над головой грузный голос, и в тот же миг очередной камень ударил её в висок.
Муавия сморщилась от боли, схватившись за голову. Она думала, что всё кончилось — по крайней мере, на этот раз. Некоторое время назад отпрыски орков отстали от неё, не заметив за ней никакого сопротивления. Заскучали и ушли, оставив её одну. «Но почему это происходит снова…Неужели они вернулись, с еще более унизительными идеями?!» —
промелькнула у неё в голове пугающая мысль.
Поднявшись с земли на локтях, она обернулась, чтобы смело взглянуть в лицо своего противника, но вместо десятка горящих глаз увидела два жёлтых, налитых злобой шара взрослой орчанки. Она была одета в кожаный лиф, едва прикрывающий грудь, и в оборванную набедренную повязку. На поясе висел медный, зазубренный кинжал, опасно сверкнувший в полутьме пустыни. Та, скрестив руки на груди, что‑то сердито пыталась до неё донести, осматривая её распластанное тело брезгливым взглядом. Муавия поджала губы, представляя, какой жалкой и грязной сейчас выглядела, без грамма прежнего достоинства и величественности.
Осознав, что человеческая самка не станет ей отвечать, орчиха резко схватила её за капюшон и потащила за собой. Муавия, хаотично перебирая ногами, схватилась за ворот плаща, чтобы ослабить его хватку на шее. Но развязать тугой узел удавалось с трудом — пальцы не слушались. Она почти задохнулась. К тому моменту, когда её руки упали вдоль тела, а ноги перестали беспомощно скользить по песку, орчиха отпустила её, грубо подняла за подмышки и закинула в бочку с холодной водой. Широко распахнув глаза, Муавия судорожно задышала, глотая ртом воздух. Ледяная вода вытянула её из полусонного состояния. Она бесплодно схватилась за бортики импровизированной бани, чтобы подняться, но её сильные руки вдавили бедную девушку обратно.
— Пусти меня, — сквозь зубы процедила Муавия. Но даже если бы зелёная женщина знала язык сильфид, то никогда не послушалась бы её.
Орчанка принялась стягивать с неё грязную одежду. Это было ещё более унизительно, чем Муавия себе могла представить. Клацая зубами от холода и подступающей злости, она принялась помогать ей раздевать себя, всем видом показывая, что вполне сама может с этим справиться. Вскоре та покорно сдалась, позволив ей докончить самой. Видимо, у неё у самой не было желания лишний раз касаться
тела или одежды человеческой женщины.
— Вождь велел привести тебя к утру чистой и сытой, — с этими словами орчиха растерла между ладонями серую пасту из золы и жира, которая к тому же плохо пахла. — Чтобы тебя вурмы погрызли, зачем ты ему сдалась? — не заметив никакой реакции, она добавила:
— Нашего говора не понимаешь? Ничего… выучишь, если не сдохнешь раньше. — Орчанка смерила Муавию презрительным взглядом. — Духи, ты же худая, как ветки тамариска. Одни кости да кожа! Не сможет твое чрево вынести его семени! Хагг, будь он неладен, должен был увидеть это в своих видениях.
Она вцепилась грубыми пальцами ей в волосы, втирая в кожу вонючую субстанцию, от запаха которой хотелось рыгать. Но Муавия сдерживалась, потому что это лучше, чем быть снова окунутой в ведро с испражнениями. Воспоминания о минувшем инциденте все ещё стояли перед глазами, но боль от действий орчанки возвращала её в реальность. Пожалуй, в этом был свой плюс — если не принимать в расчёт весьма вероятную перспективу остаться без волос. Вслушиваясь в ворчание женщины, она позволяла ей смывать с себя грязь, пока её жесткие пальцы не опустились к лопаткам, где зияли четыре дыры, покрытые тонкой кровавой корочкой.
Муавия почти забыла о своей утрате, но грубые прикосновения орчихи вернули её в тот солнечный день. На неё вновь накатила невыносимая боль, когда стражник, бывший ей другом, опустился перед ней, чтобы в следующую секунду схватить её за два полупрозрачных крыла и вырвать их без тени сомнения на лице. А потом он провёл тоже самое с оставшимися крыльями. В ушах все ещё стоял смертельный вопль, от которого трескались стекла. Этот крик боли и отчаяния принадлежал ей. Она поняла это, когда потеряла голос, а в горле застрял сухой, царапающийся ком. Муавия вздрогнула, ощущая, как по спине стекают холодные капли воды. Она медленно обернулась, большими глазами разглядывая кровавые следы на лопатках. Прикрыв веки, она посчитала до трех. Один. Два.
— Три, — шепнула она сиплым голосом.
«Это был мираж; секундное помутнение… все позади», — успокоила она себя, прижав колени к груди.
Орчанка почувствовала ее дрожь под пальцами, но ничего не сказала. Она лишь молча набрала в ковш ледяной воды и полила ей её худые плечи. Закончив купальные процедуры, женщина подхватила девушку за подмышки и грубо опустила на пол. Муавия покосилась на бочку, забитую до краев мутно-коричневой водой. Зажав ладонью рот, она вяло замотала головой. Не сейчас. Ей пришлось заставить себя проглотить подступившую желчь и отвернуться. В ноздрях все ещё стоял запах мочи и фекалий, но он терялся посреди аромата золы.
Орчанка угрюмо усмехнулась, бросив на неё беглый взгляд из-за плеча. Всё поняла. А потом, недолго порывшись в железном сундуке, кинула к её ногам кожаные тряпки. Муавия, только вспомнив про свою наготу, смущённо потянулась к ним, чтобы прикрыться. Только когда женщина отвернулась, чтобы собрать ванные принадлежности в плетенную корзину, она встала и натянула на себя кожаную тунику, которая орчанкам с их параметрами, скорее служила топом. Спустя час женщина занесла к ней мутную от песка воду и кусок мяса, к которому сильфида даже не притронулась.
Эту ночь она провела в одиночестве. Орчанка заплела ей небрежную косу и оставила одну. Вернее, не совсем — на страже у шатра стояли двое сильных и больших орка. У неё так и не получилось заснуть — боялась, что они внезапно ворвутся к ней и, в общем… Яро замотав головой, девушка вскочила с импровизированной постели, которой служила плетенная из тростника циновка. Недолго ей пришлось скитаться с одного угла в другой. С рассветом уже знакомая орчанка ворвалась в её шатёр и насильно вывела на улицу. Муавия, как могла, прикрывала обнаженные ноги ладонями, но, осознав, что все это бесполезно, сдалась.
