— Теперь мой дом — твой, — прижав её ладонь к своей груди, прорычал он.

Муавия всё поняла, но его слова не принесли ей должного утешения.

— Дом Му’а, — она подняла свободную руку и указала пальцем на небо, почти шёпотом обратившись к нему на его же языке. — Там. — Её голос ни разу не дрогнул.

Девушка тут же пожалела о своих словах, но было уже поздно. Он всё услышал. Каждый слог. Её тело задрожало от мрачного предчувствия. Сознание едва не покинуло девушку, когда грубые пальцы орка нырнули ей в волосы и коснулись голой кожи на затылке. Его прикосновения обожгли её, словно язычки жаркого пламени. Она замерла, будто фарфоровая статуя. Одно неверное движение — и он сломает ей шею. К сожалению, Гхаар не умел хорошо обращаться с хрупкими предметами. Девушка едва не вскрикнула от боли, когда он схватил её за волосы и рывком откинул голову назад. На уголках глаз невольно выступили слёзы, и она часто заморгала. Столкнувшись с ним взглядами, она всё мгновенно поняла. В его глазах читался вызов, но в них не было гнева.

— Будешь хранить его, — резко сорвав со своей шеи подвеску с изогнутым бивнем, произнёс он. — Для меня.

Теперь он точно знал, что она всё поняла. Эта девочка быстро учится. Он не предполагал, что она освоит их язык так быстро, хотя и велел Шадри обучить её как можно скорее.

Гхаар, не отводя от жены взгляда, раскрыл её маленькую ладошку и вложил его в неё. Среди орков, наблюдающих за этой сценой, поползли приглушённые перешёптывания, переросшие в оживлённый ропот. Вождь публично переложил свои обязанности как главы племени на свою жену. Муавия, безусловно, в тот момент даже не осознавала, на что обрёк её муж, но всё равно находилась в лёгком замешательстве от его поступка.

— Ты! — воскликнула она, когда муж отпустил её, а на его месте оказался большой и страшный зверь. Облизав её шершавым языком, он радостно зарычал, чуть ли не подпрыгивая на месте. По стойбищу прошёл удивлённый гомон.

Гхаар угрюмо усмехнулся, наблюдая за тем, как его кровожадный вурм носится вокруг его жены. Он поспешил спасти своего боевого товарища от неминуемого позора, поэтому, ловко взобравшись ему на спину, развернул его в другую сторону. Муавия от неожиданности неловко попятилась назад, сталкиваясь плечом с локтем Шадри.

— Вождь скоро вернётся, — пообещала ей орчанка, наблюдая за тем, каким печальным взглядом она провожает исчезающую вдалеке фигуру мужа.

Эту ночь Муавия провела в одиночестве, зажимая между пальцев тёплые шкуры и наблюдая за тем, как огненные язычки пламени игриво пляшут в костре. Сон не шёл ни в один глаз, так что к утру она выглядела словно призрак с потухшими глазами. Шадри бесцеремонно ворвалась в её шатёр с большим подносом в руках и застала её сидящей у костра и беспорядочно перебирающей в ладони бусы мужа. Она встала с постели с рассветом, прислушиваясь к оживлённому шуму снаружи. Селение пробуждалось. Каждый спешил по своим неотложным делам, и только у неё их не было. Она надеялась, что освоится в этих землях, станет частью пустыни, но это место не её дом и не могло быть им. «Теперь мой дом — твой», — сказал муж, но он ошибался. Это не так. Тем более он единственный, кто так считал. Местные туземцы презирают её и желают ей смерти. Она жива лишь потому, что является женой вождя, иначе её дух давно бы отделился от тела… их стараниями. Но кто даст гарантии, что это, в конце концов, не случится? Гхаар мог и сам задушить её во сне, облегчив им всем работу.

Шадри удручённо покачала головой, положив поднос на пол. Она помогла Муавии умыться, переодеться и расчесать волосы, а потом заставила съесть финики и лепёшки с завёрнутыми внутрь ломтями жёсткого мяса. На этот раз жена вождя недолго сопротивлялась. Орчанка, обрадованная этим открытием, с приподнятым настроением упорхнула прочь из шатра. И как только она ушла, девушка бросилась к ночному горшку и выблевала завтрак наружу. Уперевшись руками по обе стороны от вазы, она тяжело задышала, чувствуя, как слюнявые нити противно касаются её подбородка. Желудок снова сжался в болезненном спазме, а к горлу подступила желчь. Её вырвало. Она бессильно упала на пол. Хотелось плакать, но слёзы не шли. Совсем опустошённая, она легла на спину и немигающим взглядом уткнулась в кровлю шатра. Бивень мужа грел ладонь, лишний раз напоминая о том, что она заложница этого брака и этой пустыни.

Шадри заставила её выйти наружу, когда солнце почти спряталось среди облаков. Местные женщины сидели в тени и занимались тем, что доили верблюдиц, являющихся единственным источником молока в этой глухой местности. Воздух ближе к вечеру охладел, поэтому Муавия по настоянию орчанки накинула на плечи мех пустынной лисицы из личного сундука вождя. При каждом шаге бивень мягко постукивал по углублению между ключиц, собирая вокруг себя многозначительные взгляды. Это в своём роде служило оркам напоминанием о её незыблемой важности и высоком статусе. Жена вождя — что-то вроде матери для племени. Каждый обязан был её уважать.

— Лёгкой работы, — стараясь придать голосу толику уверенности, пожелала им девушка, как и учила её Шадри. Она даже нацепила на волосы костяное украшение, которое так ценилось среди зеленокожих, чтобы оставить за собой хорошее впечатление. Ей не хотелось вражды.

Лица орчанок при её появлении презрительно исказились, но ни одна не открыла рот, чтобы поприветствовать её с фальшивой вежливостью или бросить проклятия. Они лишь молча отвернулись и продолжили ещё активнее опустошать внушительное вымя верблюдиц, проигнорировав дружелюбное приветствие жены вождя.

Муавия замерла, неловко переминаясь с ноги на ногу, пока Шадри, заметив её замешательство, не потянула её в самый конец хлева, где паслась самая миниатюрная верблюдица. Рядом с ней маячил детёныш, и, только подойдя к ним ближе, девушка заметила, что он пил материнское молоко, время от времени издавая громкие чавканья. Мягкая улыбка впервые за всё время озарила её лицо. Заворожённая этой картиной, она даже не заметила, как одна из орчанок выставила вперёд ногу, поэтому споткнулась и упала прямо в кучу навоза с громким хлюпаньем. Лицо, руки и колени — всё было перепачкано в дурно пахнущей жидкой субстанции. А что хуже всего — мех фенека был безнадежно испорчен. Орчанки, ставшие свидетелями этого позора, разразились противным смехом, пронзившим её слух. Вместе с этим звуком пришла боль. Она пронзила её сердце, словно кол, оставив в нём огромную дыру. Слёзы навернулись на её глазах, уголки губ опустились, а подбородок, задрожав, сморщился в приступе гнева и глухого отчаяния.

Орчанка, подставившая ей подножку, хохотала громче всех, взирая на неё сверху вниз, с высоты своей надменности и самодовольства. Вытерев рукавом платья веки от навозных комочков, Муавия попыталась привстать, но её ладони соскользнули, и она сильнее впечаталась в грязь. В тот момент ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, забыться — да чего угодно, лишь бы не слышать очередной женский гогот. Перед глазами пробежали мушки. Кажется, она вот-вот готова была потерять сознание от стыда, но удержалась, вспомнив о том, кто она, чёрт возьми. «Я та, кто смогла перехитрить своего дьявольски коварного жениха! Разве мне не по силам пару тупоголовых орчанок?!» — завопил её внутренний голос, казалось бы, разорвав голосовые связки. Отпихнув от себя руку Шадри, она достала с пазухи кинжал, подаренный мужем, и, не теряя ни минуты, со всей силы всадила его в ту самую стопу, что подставила ей подножку, и так же резко его вытащила. Болезненный вскрик, больше похожий на вой шакала, оглушил пространство вокруг неё. Муавия, поджав обескровленные губы, опёрлась на перегородку между стойлами и встала с колен. Верблюдицы, находящиеся в хлеву, взволновались. Некоторые разлили молоко в вёдрах, другие оплевали доярок, третьи принялись кружить вокруг себя, словно обезумевшие.

— Мой муж, — сквозь зубы процедила сильфида, обведя взглядом вскочивших орчанок. — Накажет вас, — бросив озлобленный взгляд на сгорбившуюся от боли орчанку, добавила она сердитым тоном.