А главное, что я понял: по камерам видели, кто был за пультом.

Николай положил трубку и сказал бесцветным голосом, обращаясь к Артуру:

— После смены будет совещание. А ты, — он глянул на меня хмуро, — пиши рапорт на имя Вадима Васильевича.

— Рапорт? — уточнил я.

У меня же испытательный срок. Меня вообще не должно было быть за пультом. По логике меня следовало уволить по статье. Как минимум. Но требовали почему-то рапорт, как от уполномоченного лица.

— Да. Пиши всё как было, — уже твёрже произнёс Николай.

— Николаич, да он же сейчас понапишет херни!.. — взвился было Артур, но тот одёрнул его:

— Хорош! Он напишет то, что посчитает нужным. Лучше спасибо скажи. Сам знаешь, что было бы, если бы эти самолёты столкнулись.

Артур злобно зыркнул на меня, однако ничего не возразил. Николай кивнул мне. Видимо, это было его «спасибо». Потом он забрал у меня наушники и занял место за пультом. Артур ещё раз покосился на меня, прошипел что-то неразборчивое и вперился взглядом в монитор.

Я написал рапорт. Когда стажёры провожали меня в кабинет Вадима Васильевича, я был уверен, что он отчитает меня, как мальчишку, а потом уволит. Но всё сложилось по-другому. Он предложил мне место начальника смены диспетчеров. Сказать, что я охренел, ничего не сказать.

— Вот это мой друг! — Гордый поднимает бокал безалкогольного пива и хлопает меня по плечу.

Мы приехали в ресторан отмечать моё неожиданное повышение. Алёна слушала пересказ, затаив дыхание. Гордый мрачнел с каждым словом, и когда я упомянул четыреста метров между самолётами, скривился и хотел уже выпить за погибших, но я остановил его. Сначала Гордый не поверил. Посмотрел на меня с прищуром. Я закончил рассказ, и он ещё несколько секунд изучал моё лицо.

— Меня так вывернуло, что до сих пор потряхивает, — демонстрирую ему дрожащую ладонь.

Наверное, ситуация в диспетчерской слишком впечатлила меня. Странно. Думал, все чувства давно заскорузли. По долгу службы я не впервой принимал важные решения. Порой судьбоносные. Однако сейчас чувствовал себя ужасно уставшим, в голове шумело, и кости ломило, как при лихорадке. Не хватало ещё заболеть.

Алёна, словно прочитав мои мысли, напоминает об уколе и таблетках. Покорно принимаю её заботу.

— У вас как будто жар, — она обеспокоенно трогает мой лоб.

— Всё нормально, — отнекиваюсь я, но девчонка лезет в свой чемоданчик:

— Давайте измерим температуру? Если что, у меня есть жаропонижающее...

— Алён, ты меня скоро до смерти залечишь, — усмехаюсь я и накрываю её руку с градусником своей. — Можно я побуду нормальным человеком в компании друзей? А не твоим подопечным?

Гордый шлёпает меня по руке.

— Ну-ка слушайся милого доктора, Пожар. Тебе нельзя сейчас болеть.

Алёна смущённо улыбается, а я, хмыкнув, достаю телефон из нагрудного кармана рубашки и отъезжаю от стола.

— Жене позвоню, потом разберёмся.

— Договорились, — лыбится Гордый.

Разговор с Миланой выходит коротким и каким-то... тревожным? Не знаю, почему так показалось. В голосе жены было что-то такое, отчего мне захотелось всё бросить и первым же рейсом улететь в Москву. Найти её, прижать к себе и долго не отпускать.

Обычно после ссоры, особенно когда я неправ, Милана подкалывает меня. Язвит по-доброму, говоря что-то вроде «что и требовалось доказать!». Но ничего такого она не сказала. Мне даже показалось, что жена плакала. С чего бы? Я отмёл эту мысль и как можно бодрее сообщил о новой работе.

Милана на это тоже отреагировала с несвойственным ей спокойствием. Я был уверен, что она либо радостно заверещит, либо выдаст строгое: «Ну, Максим! А как же лечение?». Нет. Только сдержанное «я рада».

Это немного подпортило моё настроение. Да что там, я сильно расстроился. Такое равнодушие могло означать только одно: в Москве случилось что-то такое, что заставило жену охладеть. Наверное, я опоздал со своими извинениями, и она уже успела задуматься, зачем ей наш брак. А теперь что? Будет меня жалеть? Испугается сказать прямо, что думает?

Мыслительная агония возвела мою головную боль в наивысшую точку. Я попросил Гордого отвезти нас с Алёной домой. Друг не стал возражать, только оценивающе пригляделся ко мне.

— Уверен, что в порядке? Может, заглянем в больницу?

— У меня вон персональная сиделка. Разберёмся, — повторил я.

Гордый усадил меня на пассажирское место своего пикапа, а кресло загрузил в багажник. Вспомнилось, как он в первый раз брал меня на руки. Тогда нам обоим было неловко. А спустя десяток совместных поездок это казалось почти естественным.

Я зачем-то подумал, как бы возил друга, если бы ноги отказали у него, а не у меня. В мой бывший Ниссан кресло никак не поместилось бы. Наверное, купил бы другую машину.

Дома Алёна снова пристала ко мне со своим градусником. А мне хотелось только улечься в постель и проспать до утра. Завтра первый рабочий день в новой должности. Пока меня вызвался возить Гордый, но нужно было что-то думать. Когда он улетит в рейс, я должен буду добираться самостоятельно до аэродрома, а это нихрена не близко.

— У вас тридцать девять и семь! — воскликнула Алёна, сбив меня с мысли.

— А? — вяло поднимаю на неё голову.

— Так! Быстро ложитесь в кровать, а я принесу таблетку, — Алёна суетливо закружила по квартире.

Ёлка вопросительно мявкает, очевидно, обидевшись, что её любимица не обращает на неё внимания. Усмехаюсь и подзываю кошку к себе.

— Ну что, Ёлочка, ласки не хватает? Давай почешу ушко.

— Максим Андреевич, почему вы не легли?! — Алёна забегает в зал со стаканом воды и серебристым блистером. Суёт мне в руки и причитает: — Надо было в больницу поехать... Ох! А вдруг осложнения будут?

— Какие такие осложнения? — улыбаюсь, запивая таблетку, а девчонка ещё больше пугается.

— Если запустить болезнь, там и на сердце может быть, и на почки... А у вас же после травмы и так...

— Алён, — перебиваю, уже откровенно угорая над ней. — Завари мне чайку, а? С малинкой.

— Малинкой? — она хлопает ресницами. — Ой... А у вас есть варенье? Её же не продают уже. О, можно замороженную! Я её с сахаром и лимоном в блендере перемелю, будет почти как варенье! Мне мама так делала!

Твою мать, до чего забавная.

— Стоять! — кричу в спину девчонке, помчавшейся в прихожую. Алёна возвращается. Надулась, как мышь на крупу.

— Это вы снова шутили надо мной, да? Не хотите вы малину?

— Ты смотрела фильм «Дурак»? — задаю встречный вопрос, продолжая посмеиваться.

— Теперь ещё и обзываетесь, — Алёна поджимает губы.

— Значит, не смотрела, — констатирую я и жестом указываю ей на диван. — Садись, посмотрим. Там тоже был один такой деятельный, а чем кончилось, узнаешь.

Алёна удивлённо косится на меня. Ещё бы. От меня такой инициативы ни разу не исходило. Но девчонка так искренне распереживалась, что я решил немного сгладить углы в нашем общении и попытаться узнать поближе человека, который несколько месяцев заботился обо мне практически без выходных. Да и в голове поутихло. Хорошее кино никому ещё не вредило.

— Тогда я всё-таки заварю чай, — Алёна убегает на кухню.

Пока я нахожу фильм, она приносит две кружки чая с лимоном и миску с чипсами, которые остались после посиделок с Гордым. Я перебираюсь на диван, Алёна устраивается рядом, подобрав ноги. Ёлка сворачивается клубочком между нами.

Где-то в середине фильма я задремал. Проснулся от того, что Алёна захлюпала носом.

— Чего ты? — легонько пихаю её локтем.

— Грустно от несправедливости! — заявляет она неожиданно горячо. — Почему хорошим людям перепадает больше всего?

— Не знаю. Потому что плохие не стремятся решать чужие проблемы? Лис, мой напарник, считал, что помогать надо даже тем, кто не просит помощи. Хороший был мальчишка. Добрый.

Алёна перевела на меня глаза, в которых я прочёл что-то похожее на любопытство. Придвинулась ближе, и я по-дружески приобнял её за плечи.