Через несколько минут он вышел, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Спасибо. Петр Алексеевич, я не знаю, как…

— Это успеется. Пойдемте, нам нужно поговорить.

На кухне я налил ему чаю, дал время успокоиться и начал.

— Леонид Сергеевич, среди вещей Ильи мы обнаружили приборы и записи. Часть из них — это профессиональное оборудование, хотя и поврежденное, стоящее серьезных денег, а часть и вовсе имеет военное происхождение. Метод, который Илья использовал для вживления себе артефакта, разработан Имперским Военным Ведомством. Где пятнадцатилетний мальчик мог это достать?

Леонид Сергеевич побледнел, и чашка в его руке дрогнула; он поставил ее на стол.

— Я… я знаю, где он это все достал. Позволите, я расскажу с начала?

— Конечно.

— Я работаю на военном предприятии с восемнадцати лет, — сказал он тихо. — Больше тридцати лет стажа. Кладовщик на складе списанного оборудования. Когда мой младший брат, отец Ильи, закончил обучение, я привел его на предприятие, и он стал инженером-технологом. Толковый был, умный, весь в науку.

Он замолчал, и я ждал, не торопя.

— Три года назад на предприятии произошел инцидент. Неисправный артефакт на производственной линии. Он не взорвался, не сломался, просто работал неправильно: излучал что-то. Сначала заболел мой брат, он работал ближе всех к линии. Потом его жена: она навещала его на работе, приносила обеды, плюс дома, видимо, как-то тоже заражалась, ну или как это там работает. Когда он уже слег, она сидела каждый день в лазарете рядом с ним часами. Оба умерли в течение полугода, один за другим. Илья тоже эту дрянь подхватил, но так как его не пускали к родителям, и с отцом он виделся реже, он выкарабкался после нескольких месяцев в койке. Но к тому моменту у него остался только я. С тех пор он живет со мной. Сейчас я вспоминаю, что через какое-то врем после выздоровления он начал говорить, что тоже хочет этим заниматься. Но я тогда так на него накричал, что он больше не поднимал этот вопрос. Я желал ему добра, поймите, не хотел повторения того, что произошло с Борей и Женей.

— Запрет привел к тайным экспериментам, — сказал я. — И кражам. Как вообще он мог таскать что-то с военного объекта?

Леонид Сергеевич сгорбился, и голос его стал глухим:

— Я не знал. Клянусь, не знал. Про кражи тоже. Понимаете, Боря брал его с собой на предприятие с семи или восьми лет. Женя работала на ткацком заводе и не могла отвлекаться от работы, чтобы смотреть за сыном, а Боря просто давал ему бумагу с карандашами и сажал в угол, и Илья смирно сидел и рисовал, пока папа работал. Понятно, что военный объект, но он не был исследователем или каким-то разработчиком, не имел доступа к особо секретной информации. К тому же Илюха был таким прелестным пацаном, что на это закрывали глаза. Охрана привыкла: «сын инженера Федотова». И когда Илья подрос, его просто начали пропускать через КПП даже когда он приходил один после учебы. После смерти Бори привычка перешла на «племянник кладовщика Федотова». Тем более что я работаю на складе списанного, дисциплина ниже, чем на производстве. Илья иногда помогал мне подсобно, носил ящики, подметал. Я считал, что это полезно: мальчик при деле, под присмотром. А он, выходит, таскал…

— Леонид Сергеевич, мальчик жив. Артефакт работает. О кражах никто, кроме нас, не узнает. Но это не должно повторяться. Приходите завтра к десяти, когда он проснется, поговорим втроем.

— Хорошо.

К девяти утра Илья проснулся.

Я зашел проверить его рано, около семи, и он еще спал. К восьми начал ворочаться, а к девяти открыл глаза и сел на кровати, осторожно, держась за изголовье. Лицо было бледным, но глаза ясные, и первое, что он сказал, было:

— Я чувствую ману. Впервые, по-настоящему. Раньше было как сквозь стену, глухо, а сейчас… — он поднял руку и посмотрел на собственные пальцы, словно видел что-то, невидимое остальным. — Сейчас чисто. Ясно.

— Артефакт работает в штатном режиме, без перегрузки, — обозначил я.

Сема принес тарелку каши, хлеб и кружку горячего чая. Илья ел жадно, обеими руками, а Сема стоял рядом, готовый принести еще.

К десяти пришел Леонид Сергеевич, и мы сели втроем на кухне: я за столом, Илья напротив, закутанный в одеяло, дядя рядом с ним.

— Илья, — начал я. — Приборы и записи в твоем тайнике. Часть ты взял со склада дяди, это я понимаю. Но кое-что явно не оттуда. Ты где-то еще воровал?

Илья посмотрел на дядю, потом на меня и сглотнул.

— У отца был друг. Ты его знаешь, дядь, Олег, рыжий такой, — Леонид Сергеевич кивнул мне, мол: «Да, есть такой». — После смерти родителей он навещал меня. Иногда приносил вещи: сломанное, списанное, ненужное. Ничего опасного, просто утиль, который в его части шел на выброс. Я рассказал ему, что мне интересна артефакторика и он начал носить. Наверное, поддержать хотел. И так как дядя был против моих увлечений, Олег всегда приходил днем, когда дядя был на работе. Про мои опыты он не знал! — Илья вдруг спохватился, поняв, что такое описание этого Олега выглядит для него не слишком лестно. — Он правда хороший. Единственный, кто меня поддерживал.

Леонид Сергеевич вздрогнул. В целом же о друге семьи он слушал с каменным лицом. Об этом он, очевидно, слышал впервые, и, думаю, Олегу при следующей встрече с Леонидом грозит очень серьезный разговор.

— А сложное? — спросил я. — Записи по резонансному погружению, это не утиль и не сломанный прибор. Это закрытая военная документация.

Илья опустил глаза и заговорил тихо:

— Это я крал сам. С предприятия дяди Лени. На складе списанного есть архив. Вернее, он не на самом складе, но в архив только снаружи сложно попасть, а со склада ведут две двери и там замки просто смешные… — он осекся. — В общем, в том архиве помимо прочего есть секция с документами: старые протоколы, технические описания, отчеты об испытаниях. Часть давно рассекречена, но никто не потрудился вынести из секции. Я заходил, когда дядя Леня отвлекался, брал, переписывал, иногда клал обратно. Иногда уносил.

Леонид Сергеевич сжал кулаки, но промолчал: я вел разговор, и он это понимал.

— Больше никаких краж, — сказал я спокойно, без крика и без нажима. — Никогда. Ни с предприятия, ни откуда-либо еще. Хочешь заниматься артефакторикой, будешь заниматься с материалами, которые тебе дадут, а не украденными. Это условие, и оно не обсуждается.

— Понятно, — сказал Илья тихо.

— У тебя настоящий талант. Я видел твои записи, чертежи, прототипы. Но таланта без знаний недостаточно: ты допустил ошибку в одном знаке и чуть не умер. Без наставника и нормальных условий следующая ошибка будет последней.

Илья поднял глаза и посмотрел на меня, и в его взгляде была надежда, осторожная, сдержанная, готовая спрятаться при первом отказе.

— А можно мне… работать с вами? Учиться? — спросил он.

— Можно, если дядя не будет против. Будешь приходить в лавку как помощник: помогать с товарами, с моими исследованиями, учиться, пользоваться инструментами и библиотекой. Я буду присматривать.

Я посмотрел на Леонида Сергеевича.

— Запреты не помогли и не помогут, к сожалению это так. Илья поставил свою жизнь под угрозу, лишь бы следовать за мечтой. Я не могу сказать, навсегда ли это увлечение, или когда-нибудь он переключится на что-то другое. Но сейчас мы имеем то что имеем. И лучше он будет под присмотром, чем в подполье, — объяснил я.

Мужчина долго молчал, глядя на племянника, потом кивнул.

— Лучше под присмотром, — повторил он.

Илья ничего не сказал, просто опустил голову. Но я видел, что уголки его губ дрогнули в улыбке, и он сжал кружку крепче, чтобы скрыть, как сильно ему хочется улыбнуться.

Дядя посмотрел на него, и я увидел в его глазах что-то новое: не только тревогу и вину, но и робкую надежду, что, может быть, все закончится не так плохо, как он боялся.

Через два дня, когда Илья уже ушел домой (на своих ногах, с прямой спиной и плохо скрываемым нетерпением вернуться), я нашел время для чернильницы.