Принес ее из кабинета в библиотеку, поставил на стол, достал свои инструменты и надел монокль. Маскировка, которую ни я, ни Лавка с первого взгляда не могли разгадать, после почти трех часов осторожных проверок и тестов начала поддаваться.

Снятие всех слоев заняло около получаса: Лавка работала изнутри, а я — инструментами снаружи, и постепенно, слой за слоем, маскировка отступала.

[Лунное серебро… Редчайший материал. Я видела его дважды за все свое существование! Эта чернильница при активации будет постепенно накапливать внутри себя ману, при этом сжимая и сгущая ее до почти буквально жидкого состояния. И когда она достигнет достаточной плотности, этой маной можно будет писать.]

— Писать? — эта информация меня, мягко говоря, удивила.

[Именно. Используя комплектное стеклянное перо или что-то похожее, можно будет вырисовывать маноконтуры от руки, с нуля. На любой поверхности. С абсолютной свободой рисунка.]

Я сидел и осмысливал то, что услышал. За три месяца в этом мире я узнал о трех способах нанесения маноконтуров на артефакт.

Во-первых, штамповка: стальная матрица, один удар, один рисунок. Это было хорошо для массового производства, для бытовых предметов, дешево и быстро, но без гибкости.

Во-вторых, травление: нанесение защитного состава на поверхность, потом очистка от состава нужных зон, потом обработка специальным раствором, насыщенным маной. Он протравливает каналы, которые потом фиксируются в еще одном составе. Это сложнее, но узоры можно наносить более сложные, и в случае чего процесс можно было исправить, перерисовав контуры.

Наконец, в-третьих, гравировка маноплотом: фокусной точкой выжигать канавки в материале. Это максимально точный метод, который позволял ко всему прочему прокладывать каналы маны внутри материала, но он был медленнее, требовал высочайшей квалификации и навыка, громоздкого оборудования, и работал далеко не на всех материалах.

Чернильница же предлагала четвертый способ: рисовать контуры от руки, пером, жидкой маной. Ни одного ограничения матрицы, ни одного промежуточного этапа. Рука мастера, перо и мана. Полная свобода.

Но и полная ответственность, как объяснила дальше Лавка: жидкая мана впитывалась мгновенно, каждая линия будет необратима, каждая ошибка останется навсегда. Рисовать нужно сразу начисто, без черновиков и без пауз, и для этого требовались максимальная точность, контроль и полное понимание конструкции до начала работы.

[Милый, я могу накладывать тебе образ маноконструкции, как делала с поисковым кругом. Ты будешь видеть готовый чертеж прямо на артефакте и обводить его пером. Но все равно это будет очень непросто.]

Я посмотрел на чернильницу, на матовую поверхность лунного серебра, на стертый орнамент, который при снятой маскировке оказался тонкой вязью символов. Потом поднял взгляд на стены библиотеки.

Синергия, которую описывала Лавка, была уникальной: ни один другой мастер не мог бы работать так, потому что ни у одного другого не было живого здания, способного проецировать чертеж прямо на поверхность изделия. Чернильница и Лавка вместе открывали возможности, которых не существовало по отдельности.

Анонимный покровитель, приславший приглашение на аукцион и записку про лот четырнадцатый, знал, что под маскировкой скрыта Лунная Чернильница. Но знал ли он о том, что в моих руках Лунная Чернильница могла показать наибольший потенциал?

Кто это сделал и зачем, я не знал, и от незнания было неуютно: благодарность к анонимному дарителю мешалась с настороженностью, потому что в моем опыте безвозмездных подарков не существовало. За все рано или поздно приходит счет.

Чернильницу я поставил на полку в кабинете, рядом с инструментами. Постепенно буду пробовать.

Неприятности начались через три дня.

Первым пришел клиент, пожилой мужчина, купивший неделей ранее амулет от сглаза. Подошел к прилавку, положил амулет на стойку и попросил вернуть деньги.

— Что-то не так с товаром? — спросил я.

— С товаром нет. Мне знакомый сказал, что в этой лавке продают незаконные вещи. Что тут нет лицензии, нет разрешений. Не хочу неприятностей.

Я посмотрел на амулет, потом на клиента. Спорить было бессмысленно и некрасиво: человек напуган, ему сказали то, чему он поверил. Я вернул деньги, и клиент ушел, не попрощавшись. Неприятно, но я списал на случайность и не придал значения.

Но через два дня ситуация обострилась максимально. К нам пришла инспекция. Двое мужчин в форменных сюртуках, с папкой документов и выражением казенной скуки на лицах: внеплановая проверка лицензий, разрешений и реестра торговых магических предметов.

Я увидел их через окно за полминуты до того, как они вошли, и этого хватило, чтобы отправить Асю наверх, через коридор, через дверь сада, и оставить там. Магический ключ я вынул из замка комнаты-заглушки: без ключа дверь вела в пустой тупик, и за ней не было ничего, кроме стены. Странно? Да. Незаконно? Точно нет.

Инспекторы обошли торговый зал, проверили документы: мои, Семы и самой лавки, заглянули за прилавок, осмотрели подсобку. Поднялись на второй этаж, прошли по коридору, открыли двери комнат, заглянули на кухню. Дверь в заглушку открыли, увидели тупик и закрыли.

Через сорок минут инспекторы ушли, не обнаружив нарушений. То, что я большую часть дня проводил за чтением или тренировками маны, не означало, что в лавке у меня был бардак.

Мир-то, может быть, был другим, но бюрократия везде была одинаковой. Местные ее тонкости я выяснил уже через пару недель после того, как проснулся в теле Петра Воронова, и с тех пор тщательно, ответственно и без каких-либо сложностей вел отчетность, подавая ежемесячные отчеты о доходах, платя налоги и даже открыв на себя и Сему официальные счета в банке.

Один из них, тот, что постраше, задержался у двери перед уходом:

— Признаться, у вас образцово-показательное торговое предприятие. Давно я такого не видел. Просим прощения за беспокойство, но, к сожалению, правила есть правила и мы должны были откликнуться на заявление.

— Ничего, — кивнул я. — Я понимаю. Работа такая.

— Да, работа. Хорошего дня, Петр Алексеевич.

Я проводил их и, нахмурившись, пошел отпирать Асю. Было очевидно, что кто-то написал жалобу. Тут же вспомнился клиент, пожелавший вернуть деньги.

Два случая еще не были закономерностью, пока что только совпадением, но третьего раза не понадобилось. Вечером того же дня с новостями пришла Ольга Старостина.

— Петр, вы знаете, что о вашей лавке ходят слухи? — спросила она.

— Какие слухи?

— Нелицензированные предметы, незаконная деятельность, торговля запрещенными артефактами. Я слышала это от двух разных людей за последние три дня, и оба сослались на один и тот же источник.

Я нахмурился.

— Дайте угадаю. Савельев?

— Точно, — подтвердила она.

«Удачной торговли, Воронов». Он начал действовать быстрее, чем я ожидал.

Ольга ушла, и я стоял за прилавком, один в пустом торговом зале, и смотрел на полки с товаром, на Лизу на стене, которая перестала танцевать и настороженно следила за мной.

Лавка молчала, но тепло стен, обычно ровное и спокойное, сейчас ощущалось иначе: напряженно, внимательно, словно и она чувствовала, что над нами собирается что-то, к чему мы не готовы.

Хотя на самом деле не все было так плохо. Это к Виктору мы не были готовы. Дворянин, управляющий банка, теневой махинатор, охотник за древними реликвиями, шантажист, поджигатель, а судя по тем частям его записной книжки, что я успел расшифровать, еще рэкетир, вымогатель, ростовщик…

На фоне него Савельев, хотя и был почти вдвое старше Виктора, выглядел ребенком, плюющимся нам в окна.

Виктор был фигурой, заслуживающей максимально внимательного, осторожного, точечного подхода. Любая наша ошибка в противостоянии с ним могла обернуться настоящей катастрофой. Поэтому я предпочитал просто продолжать расшифровывать его записи и не лезть на рожон.