Ася, увидев скорость роста овощей, задумалась. Для колдовства ей нужны были травы, которые в городе стоили дорого, а росли медленно. На третий день после открытия библиотеки она пришла ко мне с листком бумаги и списком из двенадцати названий.

— Семена колдовских трав, — сказала она. — Цветущий аконит, лунный шалфей, серебряная полынь. Если сад ускоряет рост, через пару недель у меня будет запас, на который обычно уходит полгода.

— Сколько стоят семена? — уточнил я.

— Четыреста рублей за набор. Я понимаю, что дорого…

— Покупай, — просто ответил я.

Сема по асиной просьбе посадил травы в другом углу сада, подальше от огорода. К концу второй недели Ася уже срезала первые пучки серебряной полыни и раскладывала их сушиться на подоконнике библиотеки.

Лавка работала штатно, и полки закономерно пустели. Два аукциона дали нам примерно триста наименований, из которых больше половины уже продались. Оставшиеся артефакты стояли на полках с заметными промежутками. Я начал покупать новые артефакты осторожнее, откладывая деньги на следующий крупный закуп, и все чаще думал о том, что нужен постоянный поставщик, а не разовые аукционы.

Вечерами и в перерывах между клиентами я сидел в библиотеке.

Записная книжка Виктора поддавалась медленно. Первую половину я расшифровал за десять дней: это были деловые записи, сделки, имена, суммы. Компромат на мелких чиновников и купцов, ничего такого, что могло бы серьезно пошатнуть позиции Виктора, но полезное для понимания его сети.

Вторая половина была зашифрована сложнее: другой ключ, другая система. Видимо, более серьезные записи Виктор прятал тщательнее.

Книги Апостофина я читал при любой удобной возможности. Лекции по теории маны были плотными, сложными и написанными для людей, которые знали основы на уровне, до которого мне было далеко. Но рядом на полке стояли базовые учебники, и я начал с них, выстраивая фундамент: что такое поток маны, как он структурируется, чем отличается колдовство от магии на уровне механики.

Понимание приходило медленно, но приходило. Шестьдесят лет работы с часовыми механизмами научили меня, что любая сложная система состоит из простых элементов, и если разбирать ее аккуратно, шестеренка за шестеренкой, рано или поздно станет ясно, как все устроено.

Магия не была исключением: за красивыми формулами и терминами скрывалась логика, строгая и последовательная, и мой старый мозг часовщика находил в ней больше знакомого, чем чужого.

В один из вечеров, к концу второй недели, я сидел в библиотеке с книгой по структурному анализу защитных контуров. За окном темнело. Было тихо: Ася ушла к себе, Сема, судя по звукам, что-то мыл на кухне.

Тут вода выключилась и в сторону библиотеки затопали тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и в комнату вошел Сема. Лицо раскрасневшееся, руки в земле до локтей, рубашка мокрая. В руках он нес небольшой деревянный сундучок, потемневший от влаги и грязи, с которого капала вода на пол.

Сема поставил сундучок на столик передо мной.

— Я копал землю в саду под новые грядки, — сказал он, переводя дыхание. — И вот что нашел. Посмотрите!

Сундучок оказался без замка. Простая латунная защёлка, позеленевшая от влаги, поддалась с третьей попытки.

На бархатной подложке, выцветшей до грязно-лилового, лежал мотылёк.

Механический. Размером с мою ладонь. Четыре прозрачных крыла с тонкими металлическими рёбрами жёсткости, расходившимися веером от основания к краям. Тельце, вытянутое и гранёное, было собрано из десятков крохотных пластин, пригнанных друг к другу так плотно, что швы едва угадывались. В брюшке, утопленная в гнездо из серебряной оплётки, сидела крупная жемчужина с матовым розоватым отливом. Накопитель маны.

Мотылька я взял осторожно, двумя пальцами, и поднёс к лампе.

Долгие годы я работал с часовыми механизмами, где точность измерялась сотыми долями миллиметра, а пружины бывали тоньше человеческого волоса. Отличать хорошую работу от мастерства за это время научился безошибочно.

Мотылёк был именно мастерством. Крылья крепились на микроскопических шарнирах, каждый из которых был меньше булавочной головки. Пластины тельца прилегали с зазором в десятую долю миллиметра, не больше: свет лампы едва проходил сквозь стыки. Даже в нерабочем состоянии конструкция выглядела завершённой, без лишних деталей и без компромиссных решений. Создатель этого мотылька заслуживал поклона. Мысленного, но искреннего.

На брюшке при ближайшем рассмотрении обнаружилась надпись и я в который раз поблагодарил молодое тело за то, что мне перестали быть нужны очки.

«Прохоров и партнеры».

Сема стоял рядом, вытирая руки о штаны. Земля из сада застряла у него под ногтями и в складках кожи на запястьях.

— Красивый, — сказал он.

— Очень, — согласился я. — Где именно нашёл?

— В дальнем углу, у самой изгороди. Лопата стукнула обо что-то. Думал, камень.

[Какая тонкая работа с маной. Контуры вплетены прямо в конструкцию, в рёбра крыльев и каркас тельца. Я давно не видела такого уровня. Но энергетическая структура сломана. Накопитель цел, жемчужина в порядке, однако внутренние маналинии нарушены серьёзно.]

Монокль лёг уже привычно, прижатый к глазнице.

Мотылёк на ладони преобразился. Сквозь металл и стекло крыльев проступила сеть маны: тонкие нити, переплетённые в сложный узор. Вернее, они должны были быть узором.

Вместо этого перед глазами был хаос. Контуры, которые по логике складывались в единую систему, шли вразнобой. Два были оборваны, и концы висели в пустоте, как перерезанные нити. Ещё несколько спутались и замкнулись друг на друга, образовав бесполезные петли. Жемчужина едва мерцала, отдавая энергию в сеть, которая не могла её принять. Профессионально обидное зрелище: тонкая работа, разрушенная изнутри.

Монокль вернулся в нагрудный карман.

Первым вопросом, пришедшим в голову, было: «Откуда мотылёк в саду?» Потом: «был ли он связан с дедом Белозёровых?».

Подумав, я решил, что вряд ли. Старик готовил наследство тщательно: арбитражный ларец, условия для каждого внука, ключ из трёх артефактов. Всё было выстроено с расчётом и педантичностью.

Зарывать сундучок со сломанным мотыльком в саду-тайнике, который и так открыли бы с минимальной вероятностью, было бы нелепо даже для человека с причудами. Скорее всего мотылёк лежал в этой земле задолго до того, как Белозёров-старший вообще узнал об этом месте.

Плюс эта подпись. В том, что мотылек не принадлежал Белозерову, у меня не было никаких сомнений. А раз это было так, то я мог со спокойной совестью использовать его как учебную тренировочную модель.

Сложная поломка, тонкая конструкция, необходимость работать одновременно с механикой и маной. За последние две недели я прочитал достаточно, чтобы начать понимать теорию, и теперь появился шанс перейти к практике.

Оставалась одна проблема. Книги были, знания накапливались, но для настоящего ремонта нужны были инструменты. Лавка многое умела делать через меня, плюс я за уже почти три месяца владения лавкой успел купить несколько инструментов вроде пинцета или отверток, однако этого было мало.

Артефакторика требовала ручной работы: точечной и аккуратной, с правильными материалами. К тому же я хотел научиться сам, а не оставаться навсегда проводником чужих умений. Руки помнили шестьдесят лет тонкой механики, пальцы просили привычного дела, и работать чужой волей, когда можно освоить собственную, было бы глупо.

В еще не открытой мастерской Лавки, по ее словам, стояло стационарное оборудование: насытитель маны для проверки накопителей, левитасфера для сборки тонких механизмов в невесомости и так далее. Но до мастерской было еще далеко, и ручного инструмента там не предполагалось.

До сих пор покупку набора таких инструментов я откладывал. Хороший комплект стоил серьёзных денег, а я копил на пополнение полок, которые пустели с каждой неделей. Но мотылёк на ладони с его потухшей жемчужиной и спутанными контурами менял расстановку. Похоже, судьба решила, что ждать хватит.