Наталья стояла у прилавка, держа в руках зонтик, с которого капало на пол. Темное платье было другим, попроще, но воротник по-прежнему был высоким. На шее под ним угадывался кулон.

— Добрый день, — сказала она. — Я пришла одна. Без братьев.

— Вижу. Присаживайтесь.

Она села и положила зонтик на колени. Помолчала, собираясь с мыслями. Ася вышла из-за стеллажа, окинула Наталью взглядом и без лишних слов ушла наверх.

— Мне нужна помощь, — сказала Наталья. — Свое задание я знаю. Дед говорил о нем абстрактно, но я поняла, что он имел в виду.

— Что именно? — уточнил я.

Наталья посмотрела на свои руки.

— Мне нужно уйти от мужа.

Я ждал. Она подняла правый рукав. На предплечье были два синяка, один свежий, второй желтоватый, сходящий. Опустила рукав и разгладила ткань привычным, отработанным движением.

— Он пьет, — сказала она ровно. — Почти каждый день. Когда пьет, становится злым. Когда трезвый, просит прощения. Потом пьет снова.

— Давно?

— Три года. Сначала редко. Потом чаще. Я говорила деду, просила помочь, он отвечал: «Решай сама, Наташа. Ты взрослая». А я не могла. Все время находила причину остаться: не готова, не время, некуда идти, может, изменится.

Она замолчала.

— Я хочу уйти, — сказала она. — Воспользоваться заданием деда, как поводом хотя бы для себя. Пока решимость не пропала. Но мне нужен кто-то с собой. На случай, если он полезет. Я… я его боюсь.

Я посмотрел на нее. Темное платье с высоким воротником, закрывающим шею. Привычка прятать руки. Голос ровный, потому что давно научилась скрывать истинные эмоции.

— Подождите минуту, — сказал я.

Затем поднялся по лестнице и нашел Сему на кухне.

— Надень что-нибудь приличное, — сказал я. — Пойдешь со мной. Можем встрять в небольшие неприятности.

Сема поставил кружку.

— Понял, — сказал он и пошел переодеваться.

Затем мы вышли и отправились вместе с девушкой.

Квартира Натальи находилась в доме через три квартала от нашего канала, на четвертом этаже.

Наталья поднималась по лестнице медленно, с каждой ступенькой все медленнее. На третьем этаже она остановилась и прислонилась к стене.

— Я не могу, — сказала она. — Мне плохо от одной мысли, что он там и что я собираюсь сделать.

— Может… — начал я.

— Что?

— Может, вам плохо. А может, вы через десять минут выйдете из этой квартиры свободным человеком. Оба варианта возможны. Но второй наступит только если вы поднимитесь на один этаж.

Наталья посмотрела на меня, потом на Сему. Сема стоял молча, сложив руки на груди.

— Ладно, — сказала она и пошла вверх.

Она открыла дверь. Квартира была двухкомнатной, маленькой, с низкими потолками. Пахло табаком и чем-то кислым. В углу прихожей стояли пустые бутылки, составленные в ряд.

Из комнаты раздался голос:

— Это ты? Где тебя носит?

— Это я, — ответила Наталья. Голос у нее стал другим: тоньше, тише.

Муж вышел в прихожую. Мужчина лет тридцати пяти, невысокий, но широкий, в расстегнутой рубашке, с покрасневшим лицом. Увидел меня и Сему и остановился, придерживаясь рукой за косяк.

— Это еще кто? — спросил он, и взгляд у него стал мутным от злости.

— Мои знакомые, — сказала Наталья. — Я пришла за вещами.

— За какими еще вещами? Ты никуда не пойдешь.

— Я ухожу, — сказала она, и я услышал, как ее голос дрогнул.

Муж шагнул вперед, и Наталья отступила к стене, вжавшись в обои. Привычное движение: она даже не задумалась, тело сработало само.

— Убирайтесь оба, — сказал муж мне и Семе. — Это мой дом.

— Мы подождем, пока Наталья соберет вещи, — сказал я.

— Какого…

Он двинулся ко мне. Сема сделал один шаг, перехватил его руку и развернул. Движение было быстрым и спокойным, почти будничным. Через секунду муж лежал лицом в пол, а Сема сидел у него на спине, придавив обе руки к полу. Лицо у Семы при этом было совершенно безмятежным.

Муж заорал. Скорее от злости, чем от боли. Ногами бил по полу, пытался извернуться, но под Семой, который был на голову выше и на двадцать килограммов тяжелее, это было бесполезно.

— Наталья, — сказал я. — Это, возможно, единственный момент, когда вы можете сказать ему все, что хотели.

Наталья стояла у стены, прижав ладони к груди. Смотрела на мужа, лежащего на полу, и на Сему, который держал его с такой же легкостью, с какой утром протирал витрины.

— Наталья, — повторил я мягче.

Она опустила руки. Выпрямилась. Подошла ближе на два шага, так, чтобы муж мог ее видеть.

— Я ухожу, — сказала она. — Я подам на развод. И я напишу заявление о побоях, потому что должна была сделать это три года назад.

Муж дернулся и выругался. Сема чуть усилил хватку.

— Мне плевать, что ты думаешь обо мне, — продолжила Наталья. Голос у нее окреп, как будто с каждым словом прибывало воздуху. — Мне плевать, что ты будешь говорить соседям. Мне плевать на твои извинения утром и на твои кулаки вечером. Я должна была уйти давно, и единственное, о чем я жалею, это что не ушла раньше.

Кулон на ее шее вспыхнул зеленым. Наталья вздрогнула, посмотрела вниз, потом на меня.

— Это нормально, — сказал я. — Условие выполнено.

Наталья стояла еще несколько секунд, глядя на затухающий свет кулона. Потом прошла мимо мужа в комнату. Я слышал, как она открывает шкаф, снимает вешалки, складывает вещи.

— Вы не имеете права! — орал муж с пола. — Я вызову стражу!

— Вызывайте, — сказал я. — Мы как раз объясним им про синяки на руках и шее вашей жены.

Он заткнулся.

Наталья вышла через десять минут с одной сумкой, пусть и большой. Немного вещей для целой жизни. Сема отпустил мужа, встал и отряхнул колени. Муж остался лежать, уткнувшись лбом в пол.

Мы вышли и закрыли дверь. На лестнице Наталья прислонилась к перилам и закрыла глаза.

— Я не верю, что я это сделала, — сказала она.

— Сделали, — кивнул я.

— Мне нужно написать заявление. Сегодня. Пока не передумала.

— Я провожу, — сказал я. — Сема, вернись в лавку, скажи Асе, что я задержусь.

Сема кивнул и ушел вниз по лестнице. Наталья выдохнула, подхватила сумку и пошла следом. У выхода из подъезда она обернулась.

— Спасибо, — сказала она.

— Это ваша заслуга, — ответил я. — Все, что я сделал, это поднялся на четвертый этаж. Даже Сема сделал больше меня.

Мы дошли до ближайшего участка стражи за три квартала. Наталья зашла внутрь, я подождал на лавочке. Вышла она через сорок минут, с заплаканными глазами и квитанцией в руке.

— Готово, — сказала она.

— Есть где ночевать?

— Поеду к подруге. Дальше разберусь.

Она протянула мне руку. Я пожал.

— Петр Алексеевич, — сказала она. — Если увидите Игоря, передайте, что я справилась.

— Передам, — пообещал я.

Она подняла зонтик, хотя дождь давно кончился, и пошла по мокрой мостовой. Я постоял минуту, глядя ей вслед, и отправился в лавку.

Прошло еще два дня. Спокойных, рабочих. Утром Сема готовил завтрак, потом мыл зал, потом слонялся, ища дело. Ася торговала, перебирала инвентарь и делала вид, что Семы не существует. Я занимался расшифровкой и принимал клиентов. Лиза в раме танцевала свои пируэты и следила за входной дверью. Обычная жизнь.

Я успел написать Игорю короткую записку о том, что два условия из трех выполнены. Его и Натальи. Осталось условие Алексея: проявить мягкость.

На третий день, ближе к полудню, колокольчик звякнул.

Алексей Белозеров вошел в торговый зал. Но он бы не один. С ним были двое мужчин.

Оба были крупные, плечистые, одетые без претензий: темные куртки, тяжелые ботинки. Один встал у двери, второй, чуть в стороне, у витрины. Встали так, что перекрыли выход.

Алексей подошел к прилавку, за которым я стоял, подсчитывая доходы и расходы за прошлую неделю. Перстень поблескивал на его мизинце.

— Добрый день, — сказал я.

— Здравствуйте, — ответил Алексей. Без улыбки, без предисловий.