Граф нахмурился. Посмотрел на Асю, стоявшую поодаль. Потом на Мишу. Потом на меня.

— Логично. Хорошо: старик, не назвался, ушёл. Понял. Не волнуйтесь, я умею отвечать на вопросы так, чтобы ответ ничего не значил, — ответил он.

Я хмыкнул.

Мы впятером прошлись до ворот, однако, когда уже собрались прощаться, всплыла проблема. Все в деревне ещё спали, а кто не спал, был в стельку пьян. Извозчика было не найти.

Но граф решил её просто:

— Берите одну из моих бричек. В конюшне лошадь, бричка в каретном сарае. Оставите в городской конюшне, я заберу, когда приеду.

Сема оставил ящик, ушёл в конюшню и вскоре вернулся с лошадью. Гнедая кобыла, немного запущенная: грива спутана, копыта давно не чищены, бока запылённые.

Но, к счастью, голодающей она не выглядела. Видимо, из конюшни для лошадей был свободный выход на пастбище. Лошадь не зависела от людей так же сильно, как люди зависели от алкоголя в последние недели, и это её спасло.

Сема осмотрел её, похлопал по шее, выругался себе под нос. Привязал к ограде, потом сходил за бричкой, которую притащил, тагая за оглобли и начал запрягать. Движения были уверенными, привычными: упряжь ложилась на место точно, ремни затягивались ровно, хомут сел с первого раза. В трактире родителей он явно не только готовил.

Ящик с инструментами лёг на пол брички. Ася села внутрь, откинулась на спинку и закрыла глаза. Лицо было серым от усталости. После прогулки ей снова поплохело. Сема на козлы. Я сел рядом с Асей.

Попрощались с графом и Мишей. Мальчик помахал рукой, потом спохватился и крикнул вслед:

— Приезжайте ещё!

Граф стоял рядом, придерживая сына за плечо, и на его сером от похмелья лице было выражение человека, который только начинает понимать, из чего его вытащили. Он тоже поднял руку.

Ворота усадьбы остались позади, граф начал их закрывать, и тот же скрип створок, оглушительный при входе, на выезде показался почти уютным.

Деревня проплыла за окном: те же ухоженные дома, те же крашеные заборы. Пьяных на обочинах стало меньше, некоторые уже сидели, а не лежали. Один мужчина, держась за забор, пытался встать. Женщина у колодца подняла голову, когда бричка проехала мимо. Ребёнка, которого я видел утром, рядом с ней не было. Хотелось надеяться, что с ним все в порядке.

Проклятие было снято, и люди медленно приходили в себя. К завтрашнему утру, может быть, деревня начнёт приходить в себя, а через неделю починят забор, вернут на место крышу колодца, заменят выбитые окна. Кто-то решит, что всё это было затянувшимся запоем. Кто-то задумается. Граф им расскажет, или не расскажет, это уже его дело.

Город после загородного поместья с его пьяной деревней, разгромленным залом и проклятым штопором выглядел нормальным до неправдоподобия. Люди шли по улицам, торговцы сворачивали лотки, мальчишки бежали куда-то с мячом. Обычный вечер. По Грозову мы доехали до Тихого канала за полчаса.

Лавка встретила тишиной и знакомым запахом дерева, пыли и лёгкой маны. Лиза в раме подняла глаза, когда мы вошли, и по её лицу прошло что-то, похожее на облегчение.

Ящик Сема поставил в прихожей, а потом сел обратно в бричку и поехал на городскую конюшню, пообещав вернуться через час. Ася поднялась наверх, молча, не оборачиваясь. На лестнице остановилась. Повернулась.

— Спасибо, — сказала она. Тихо, почти шёпотом. Не за что-то конкретное, а вообще.

— Подумай, — ответил я.

Мелькнула мысль сходить к Пироговым, рассказать Роману, что проклятие снято и Олег скоро придёт в себя. Новость была хорошей, и Роман заслужил услышать её как можно скорее.

Но Олег, по всей вероятности, ещё спал, и от моего визита Роману стало бы разве что тревожнее: а вдруг не проснется? Что тогда? Лучше завтра с утра. А сегодня меня ждало еще одно дело.

Ящик из прихожей я перетащил в кабинет на втором этаже. Поставил на пол у стола, раскрыл крышку. Шестьдесят лет я открывал ящики с инструментами, и каждый раз это ощущение было одинаковым: предвкушение работы, азарт, который не стареет.

Из сундучка, стоявшего на краю стола, я достал мотылька. Положил на стол перед собой. Надел монокль.

— Ну-с, приступим!

Ящик занял половину стола. Три яруса, сто двадцать предметов. Разложил инструменты вокруг мотылька в том порядке, который казался правильным: слева обычные, справа специализированные.

Отвёртки, пинцеты, плоскогубцы, зажимы, пассатижи. Манощупы шести калибров, расшивочные иглы, стабилизирующие зажимы, отжигатели с пятью жалами. Ещё два инструмента, которых не было в наборе из сорока восьми предметов, что я хотел купить: контурный щуп с раздвоённым кварцевым наконечником для одновременной работы с двумя маналиниями и тонкий серебряный стилус для нанесения временных меток на контуры.

Лампу подвинул ближе. Надел монокль.

Сеть маны проступила сквозь крылья мотылька: знакомая картина, которую я видел утром. Спутанные контуры, оборванные нити, замкнувшиеся петли. Жемчужина в серебряной оплётке едва мерцала, отдавая энергию в сеть, которая не могла её принять. Повреждений было больше, чем казалось при первом осмотре: минимум пять обрывов, три замыкания и несколько участков, где контуры истончились почти до невидимости.

Взял манощуп одного из тончайших калибров. Кварцевый наконечник коснулся первого контура, ближайшего к жемчужине.

Мана отозвалась, едва ощутимо. Поток шёл от жемчужины по контуру, упирался в обрыв и рассеивался. Манощуп зафиксировал точку обрыва: я ощутил её кончиками пальцев, лёгкое сопротивление, потом пустота.

Ощущение было знакомым, хотя я держал манощуп впервые: за шестьдесят лет работы с часовыми механизмами пальцы научились чувствовать места, где что-то идёт не так, задолго до того, как глаза это видят.

Поставил стилусом временную метку на обрыве. Серебряная точка засветилась бледно-голубым, отмечая место. Перешёл ко второму контуру. Третьему. Четвёртому. Манощупом прошёл каждый, от начала до конца, фиксируя повреждения.

Работа была кропотливой: контуров в мотыльке при тщательном рассмотрении оказалось восемнадцать, и каждый нужно было прощупать по всей длине. На некоторых участках они шли так близко друг к другу, что манощуп ловил отклик сразу от двух, и приходилось переключаться на более тонкий калибр, чтобы разделить сигнал.

На пятом контуре обнаружил замыкание: два канала спаялись, образовав петлю, в которой мана крутилась бессмысленно. Отложил манощуп, взял расшивочную иглу. Тонкую, третьего калибра. Подвёл к месту спайки, коснулся.

Микроконтур на игле, тот самый, о котором говорила Лавка в магазине Пироговых, при контакте с маной аккуратно разъединил каналы. Спайка разошлась. Два контура легли параллельно, и мана в петле замерла, потеряв направление. Игла сработала чисто, без повреждения соседних каналов.

Теперь нужно было зафиксировать оба контура. Стабилизирующий зажим лёг поперёк каналов, кварцевая нить натянулась и засветилась бледно-голубым. Мана в контурах замерла.

[Хорошо. Ты правильно выбрал калибр иглы. Более толстая повредила бы соседний контур.]

Кивнул, не отвечая вслух. Перешёл к следующему замыканию. Это оказалось сложнее: три канала сошлись в одной точке, и расшивать нужно было последовательно, сначала отделяя крайний от среднего, затем средний от внутреннего.

Два зажима, две иглы, десять минут сосредоточенной работы. Когда закончил, пальцы чуть дрожали, но не от усталости, а от напряжения, как бывает после особо тонкой операции. В прежней жизни так бывало после замены балансовой пружины, самой тонкой детали в часовом механизме.

Третье замыкание расшил за пять минут. Руки запомнили движение, и второй раз получилось увереннее.

Время исчезло. Лампа горела, мотылёк лежал на бархате, инструменты один за другим ложились в руку и возвращались в гнёзда. Мне очень не хватало этого.